ArmenianHouse.org - Armenian Literature, History, Religion
ArmenianHouse.org in ArmenianArmenianHouse.org in  English

Саркис Кантарджян

РАЗНЫЕ СУДЬБЫ. ХРОНИКА ЖИЗНИ ОДНОЙ СЕМЬИ

Previous | Содержание

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ПЕРЕЕЗД В ШВЕЙЦАРИЮ

ДЕВИЧЕСТВО АМАЛИИ

С раннего детства Амалия поражала взрослых добротой. Она готова была поделиться с близкими всем, что у нее есть. Самозабвенно помогая матери, а потом и бабушке, она конечно не сознавала, что тем самым создает себе дополнительные трудности. Помочь кому-то казалось ей само собой разумеющимся. Бескорыстие оно и есть бескорыстие. Амалия и не ждала ни от кого никакой благодарности, подставляла плечо вовсе не из расчета – просто не могла оставаться равнодушной, видя, как тяжело приходится родным.

Классная наставница обратила внимание Вардана на вспыльчивость и в то же время отходчивость Амалии: она ссорилась иногда с близкой подругой, но через минуту-другую спешила помириться. Вардан хорошо знал незлопамятный характер дочери и не придал особого значения замечанию наставницы. Его куда больше взволновало, когда дочь впервые попросила пригласить на очередные посиделки молодого человека, с которым познакомилась в поезде. Театральная труппа Бюзанда поехала на очередные гастроли во Владикавказ, а на обратном пути произошла памятная для Амалии встреча. Это случилось летом 1908 года, спустя два месяца после того, как друзья и знакомые торжественно и весело отметили ее семнадцатилетие, и еще свежи были впечатления от выпускного вечера в гимназии.

На перроне вокзала во Владикавказе Вардан заметил, как молодой человек в тройке с галстуком, намного старше Амалии, пристально ее изучает. Амалия выглядела довольно привлекательно. К окончанию гимназии она превратилась в стройную и симпатичную девушку. На ней было свободное платье и туфли на каблуках. Кто бы тогда предположил, что, приняв ухаживания молодого мужчины и выйдя за него замуж, она родит ему с интервалом в два года двух сыновей и лет через пять превратится в пухленькую изысканно одетую женщину, привыкшую к французским духам и не признающую никаких иных.

А события развивались следующим образом.

Закончив гимназию, Амалия собиралась пройти дополнительный специальный курс 8-го класса “для лиц, желающих приобрести права на звание домашней наставницы и учительницы по предметам русского и французского языков”. Этих прав Амалия так и не приобрела, поскольку после знакомства с Аркадием – так звали молодого человека, – по уши влюбленная, она была отныне одержима лишь одной идеей – поскорее выйти за него замуж.

К этому времени по совету Алексея Дживелегова Вардан оставил службу в типографии и суде и занимался только преподавательской деятельностью. Каждый день он к десяти утра приходил в училище и в четыре часа возвращался домой. Вечерами по средам, а иногда и по субботам у Бояджянов собирались пять-шесть преподавателей училища, чтобы в дружеской обстановке побеседовать за чашкой чая о музыке, литературе, политике.

То был период, когда, не желая терять абсолютной власти, царь с легкостью разогнал и первую, и вторую Государственную думу, да еще в июне 1907 года по сути произвел руками Столыпина конституционный переворот – изменил зафиксированный в Основном законе порядок избрания депутатов в третью Государственную думу. Новый порядок обеспечивал колоссальные преимущества крупным землевладельцам, бюрократам, профессуре, адвокатам, а национальным окраинам, рабочим, крепким крестьянам и мелким предпринимателям чинил почти непроходимые препятствия.

Естественно, революционные преобразования становились предметом бурных обсуждений в кругах русской интеллигенции. Столь же бурно обсуждались они на вечерних посиделках у Вардана. Амалия обычно подавала гостям чай с булочками или бубликами. С некоторых пор к привычному кругу коллег-преподавателей присоединился и жених Амалии. Вардан представил Аркадия гостям как человека, отвечающего за безупречную работу вокзальных часов и железнодорожных семафоров. На свой оклад, приравненный к жалованью инженера путей сообщения, он жил в достатке, хотя и скромно. Выходец из приграничного с Турцией города Ахалцихе, куда в 90-х годах ХIХ века его родители бежали из Вана, он выучился в Тифлисском профессионально-техническом училище на часовщика и перебрался, найдя работу по специальности, в Армавир. В Ване и Ахалцихе его звали Арташесом – именем, нареченным при рождении. После переезда он бесповоротно стал Аркадием.

Новый знакомый Амалии сразу же не понравился Вардану. Глядя, как тщательно, с головы до ног, он изучал девушку, Вардан аттестовал его про себя самовлюбленным и, судя по всему, безнравственным молодчиком. Такие всегда тщательно прикидывают, обдумывают, стоит ли встревать в очередную любовную авантюру.

Вардан всегда держал двери дома открытыми не только для коллег, но и для друзей и приятелей своих детей. По воскресеньям к ним с утра приходили гимназистки, сверстницы Амалии, и однокашники Мурада и Бюзанда по Александровскому училищу. Зимой детвора с увлечением каталась на коньках или санках, а летом ей тем более хватало развлечений. Особенным успехом пользовались живые картины и шарады. Именно в этой среде, думалось Вардану, его старшая дочь должна была встретить достойную пару. Так нет же... Амалия очень и очень огорчила отца своим выбором.

Еще гимназисткой Амалия подметила, что коллеги ее отца периодически заговаривают с ним – не пора ли, мол, подобрать для девочки подходящего жениха. Она отлично знала, что как только гимназия останется позади, все дружно займутся устройством ее личных дел. Именно так. Ей оставалось надеяться, что мужа ей подыщут, по крайне мере, молодого и красивого.

То-то же удивились, вернее, поразились отец и его коллеги, когда на очередных посиделках она назвала Аркадия своим женихом.

– Жених? – поинтересовалась Зинаида Николаевна Егорян, едва молодая пара вышла из комнаты. – Это серьезно?

– Да, Зина, да. Жених. Я же говорил тебе, что на вокзале во Владикавказе Амалия встретила замечательную партию, – с откровенным сарказмом ответил Вардан и поднялся с плетеного кресла. – Честно говоря, я и представить не мог, что подобное возможно. Но... сегодня вы сами всё слышали...

– Молодой человек из хорошей семьи? – продолжила свой допрос Зинаида Николаевна и подошла поближе к Вардану.

– В высшей степени, – столь же саркастично произнес Вардан. – Он недавно потерял родителей. У него две сестры, одна в Ахалцихе, а другая в Тифлисе. Обе замужем и имеют по двое детей. Да, это будет великолепная партия. Жених уже успел рассказать Амалии, что до нее у него было множество кандидаток в невесты. По его словам, все молодые армянки Армавира только и думают окрутить его.

Вардан молча измерил комнату из угла в угол.

– Но дело не в этом. Ему уже тридцать четыре года, вот что не дает мне покоя. Он на пятнадцать лет старше Амалии и всего на шестнадцать моложе меня. Смех смехом, а впору объявлять траур. Однако это не будет Аркадию помехой. Перед вашим приходом я говорил с ним. Он и Амалия настроены крайне решительно, и жених уверил меня, что никакие препоны не помешают их свадьбе.

Коллеги никогда еще не видели Вардана таким возбужденным и предпочли не задавать ему лишних вопросов.

Амалия делала вид, что не замечает недовольства отца. Сама для себя она оценила свои чувства как непроизвольный ответ на любовь к ней вполне сложившегося мужчины. Страстную, сильную любовь. Она не в силах отказать этому человеку, к тому же он только что потерял обоих родителей. Было бы жестоко обрекать его на дополнительные страдания. Потому она и согласна связать с ним свою судьбу. Но в глубине души Амалия помнила: с первой минуты, едва приняв ухаживания Аркадия, она не сомневалась, что в конце концов выйдет за него замуж.

На летние каникулы девушка устроилась в семью присяжного поверенного мирового суда в качестве наставницы его детей. На заработанные деньги заказала себе свадебное платье – белоснежный плиссерованный шифон на золотистом шелковом чехле. Тем, собственно, и кончился праздник. Амалия полностью окунулась в семейную жизнь, всецело посвятив себя и мужу, и детям, и даже оставшейся без ее ежедневного опекунства ближайшей родне.

А начиналось все так.

Вскоре после знакомства в поезде Аркадий признался ей в любви с первого взгляда. Амалия всю неделю с замиранием сердца ждала встречи с ним. Она пыталась нарисовать воображением свое первое свидание, придумать слова, которые скажет, и представить, что в ответ он скажет ей.

В первое после знакомства воскресенье они встретились у входа в городской парк. Аркадий тут же предложил пойти на танцплощадку, на подмостках которой по субботам и воскресеньям играл духовой оркестр городского пожарного управления. Еще издали они услышали чарующие мелодии штраусовских вальсов и направились в сторону, откуда доносилась музыка. Выйдя по тропинке на открытое пространство, они застыли как околдованные. Не обращая внимания на столпившихся у ограды зевак, опьяненные дивной музыкой пары красиво кружились по танцплощадке.

Амалия и Аркадий не могли оторвать взглядов от этой картины. Она казалась им в тот миг умопомрачительной, и сердца у них бешено колотились.

– Какая чудная пара! – воскликнул Аркадий.

– Та девушка с гимназистом?

– Именно! Какие у нее длинные точеные ноги! Какая осиная талия! А грудь?! А волосы! Русалка, да и только!

В этот момент “русалка" повернулась на сто восемьдесят градусов, и мои герои смогли разглядеть её милое личико: пышную копну роскошных каштановых волос, чуть вздернутый симпатичный носик, обворожительную улыбку и маленькую родинку над верхней губой. Не теряя ни минуты на размышление, Аркадий тут же предложил Амалии подключиться к танцующим парам.

– Ты, милая, ничем не уступаешь этой русалке, – приободрил он юную пассию.

Обнял ее за талию, и они быстро закружились в лад льющейся с подмостков упоительной мелодии. Воспоминания о знакомстве с Амалией не покидали Аркадия всю неделю. Его мысли то уносились к перрону вокзала во Владикавказе, заставляя трепетать сердце, то фиксировали недовольный взгляд ее отца, то умилялись любопытным взорам ее младших братьев и сестры.

На свое первое свидание Амалия пришла в гимназической форме, поверх которой надела тонкий облегающий бумажный свитер, особенно подчеркивавший и без того красивую грудь. Положив правую руку на плечо Аркадия и скрестив пальцы левой ладони с его пальцами, она в паре с ним через несколько секунд оказалась в центре танцплощадки. Аркадию показалось, что музыка на мгновение затихла, словно завороженная ее красотой. Заметил он и то, что Амалия ничуть не обижена вниманием многочисленных молодых людей. Меняя кавалеров, очаровательно улыбаясь и никому не отказывая, Амалия так и притягивала к себе внимание мужчин. Наконец очередь танцевать с ней вновь дошла до Аркадия, и он решил больше не отпускать ее. Прижался к красивому стройному телу, зарылся головой в пышные волосы и, одурманенный их запахом, полностью отключился от окружающего. К телу подступила блаженная истома. Время остановилось. Он был на седьмом небе. Такого он не испытывал ни с одной из прежних поклонниц. Ему казалось, Амалия именно та девушка, которую он искал всю жизнь. И нашел, единственную и неповторимую. Ему хотелось поднять ее на руки и не отпускать до конца дней.

Глубокие сумерки, давно сгустившиеся над парком, не разлучили влюбленную парочку. Взявшись за руки, Амалия и Аркадий медленно бродили по аллеям парка. Жизнерадостная, Амалия крепко сжимала его сильную руку и без умолку рассказывала, как ей жилось в Турции, Феодосии, Армавире. Аркадий слушал ее и не слышал. Не речь, а сладкая музыка изливалась из ее уст. Он шел и наслаждался не слыханной им до этого райской мелодией. Неожиданно и резко, так что Амалия даже испугалась на мгновенье, Аркадий остановился, взял ее за плечи и заглянул в глаза. Потупившись и запинаясь, он с трудом выдавил из себя:

– Амалия.... Прости меня за Владикавказ.... За то знакомство... На перроне...

Голос его дрожал.

– За что ты просишь прощения? – с веселым недоумением и милой улыбкой спросила она. – Мне тогда показалось, что я уже встречала тебя раньше.

Взявшись за руки и не замечая времени, они так и бродили по парку...

В четыре утра Амалия на цыпочках вошла в дом. Спать не хотелось, скорее хотелось петь и летать. В голове вертелись картинки минувшей ночи. Тянуло вновь увидеть Аркадия. Но неожиданно в дверь ее комнаты постучал отец. Он ещё не ложился. Попросив разрешения войти, Вардан уселся на край кровати. Чувствовалось, опоздание дочери очень его встревожило. Стремясь поскорее успокоить его, Амалия поведала о своей первой встрече с Аркадием, о его влюбленности с первого взгляда и об ответном своем чувстве. Главным для нее было то, что Аркадий искренне в нее влюблен.

Вардан слушал дочь внимательно, не перебивая. Когда дочь умолкла, он задумался, а затем тихо и ровно предупредил, что около часа назад общался с духом ее матери, и все, что он ей скажет, – не только его мнение.

– Завидую тебе, доченька. Ты только начинаешь жить. А жизнь – трудная школа. Как говорится, жизнь прожить – не поле перейти. В ней много радостей, но не меньше терний и тревог. Конечно, молодость – самая лучшая пора, любовь – прекраснейшее из чувств, и молодые души мечутся в поисках счастья и взаимной любви. То и другое является не по воле и желанию человека, а нежданно-негаданно. Одни влюбляются много раз, другие, как я, – один раз и на всю жизнь. Природа наделила людей свойством искать спутника, чтобы любящая пара дала красивое здоровое потомство. Это цель всякого существа на земле.

Первоначально молодые люди влюбляются в красивое человеческое создание, затем отдают предпочтение разуму, интеллекту, творческим способностям и дару воспитывать детей. И порою забывают, что в этих именно качествах и кроется главная суть семейной жизни. Скажи мне, пожалуйста, что ты узнала за этот вечер о человеке, который почти вдвое старше тебя?

Вардан помолчал и грустно улыбнулся, дожидаясь ответа. Но Амалия сама ждала, чем кончится эта странная предутренняя проповедь.

– Мы с твоей мамой прожили вместе восемь лет, но до этого встречались целых три года. У нас было время изучить друг друга и принять окончательное решение. В нашей семейной жизни были счастливые и тягостные моменты, но главное, у нас было взаимное доверие и уважение, любовь к детям и забота о них, обоюдное стремление вырастить и воспитать их достойными людьми. Таков закон жизни. Он суров и тяжел. Поэтому к любви надо относиться осторожно, но надо уметь и радоваться счастью, беречь его.

У разных людей судьба складывается по-разному. Не каждый, особенно в молодости, думает о мудром законе природы. Для кого-то смысл жизни – получать удовольствия, и чем раньше начать, тем лучше, а всё прочее – от лукавого. Словно яркие бабочки-однодневки, порхают эти люди от цветка к цветку в поисках внешних красот. Однако красота скоро блекнет. Быстротечное счастье заканчивается скорым крахом и распадом стремительно сложившихся пар. Другие, может быть, и менее красивые внешне не прельщаются красотой, ищут в спутнике жизни других душевных качеств и, как правило, счастливы дольше, растят и воспитывают достойное потомство. Соблазны легкого счастья особенно велики у самовлюбленных мужчин, избалованных женским вниманием. То, что ты рассказала, подводит меня к выводу – твой знакомый относится именно к такому типу мужчин. Им обычно не удается найти свою истинную половину.

Я тебя вырастил умной, самостоятельной, работящей девушкой. У тебя было суровое детство. Я не хочу вмешиваться в твои чувства. Вы люди взрослые, сами решайте свои проблемы. Но как отец я несу ответственность за судьбу своей дочери и считаю необходимым посоветовать: не спеши, проверь себя временем. Оно, как известно, лучший лекарь в сердечных делах. Подумай над моими словами, доченька.

Вардан поцеловал Амалию в лоб и вышел из комнаты.

РОЖДЕНИЕ ПЕРВОГО ВНУКА

Утром, еще в постели Амалия никак не могла вспомнить, уснула ли она хоть на полчаса с той минуты, как отец вышел из ее комнаты, или так и лежала в забытьи, без слез, без мыслей, без движенья, уткнувшись в подушку. Все тело болезненно ныло, как от усталости, в голове стояли пустые шумы. Она помнила, что они с Аркадием договорились встретиться ровно через неделю. Она надеялась побороть за это время несговорчивость отца. Видит Бог, она не виновата, что полюбила Аркадия! Где ей, такой слабой, такой робкой, противостоять стихии?

Она медленно, тихо встала. Из широкого окна с отдернутой занавеской в комнату врывались солнечные лучи. Проходя сквозь цветное стекло, вставленное в одну створку, лучи окрашивались и ложились на пол огненно-прозрачными пятнами. В комнате было светло. Порою стремительные облака застилали солнце, и всё на миг мутнело, тускнело, появлялись откуда ни возьмись тени: бежали, скользили, ширились и вдруг пропадали.

Амалия сунула ноги в шлепанцы, чтобы не стучать, сменила измятую ночную рубашку на синий фланелевый халат и направилась на кухню готовить завтрак. Она торопилась. Одна только мысль, ясная, неумолимая, владела теперь ею. Близкие должны знать, что, выходя замуж за Аркадия, она вовсе не изменяет им. Она останется прежней, чуткой и отзывчивой. Отец, братья и сестренка несомненно поймут – она полюбила Аркадия навсегда. Любовь без спросу кидает свои зернышки в сердца тех, кого выбрала. И может быть, ростки, проклюнувшиеся в их сердцах, потому и потянулись друг к другу, что разница в возрасте между ней и Аркадием и вправду велика. Невидимые эти ростки вытянутся, станут деревцами, а потом и могучими деревьями, их ветки переплетутся, образуют единую пышную крону, и там защебечут райские птички. “Скоро свадьба, скоро мы будем вместе, это счастье, счастье, счастье…” – вот о чем их щебет.

Накормив Мурада, Бюзанда и Оленьку, Амалия присела дождаться отца, который еще не проснулся после бессонной ночи. Из их ночного разговора она поняла, что отец хочет защитить ее от Аркадия и сделает всё, чтобы свадьба не состоялась… Едва он вошел на кухню, девушка сразу сообразила, что разговаривать с ним сейчас бессмысленно и бесполезно. Для этого ей хватило краткого взгляда исподлобья. Поставив перед отцом завтрак, она молча удалилась к себе. Так повторялось изо дня в день.

Вардану тяжело было наблюдать, как дочь запирается в своей комнате и днями напролет плачет. Но он набрался мужества, ведь всё, что говорилось и делалось, – это ради ее же блага. А дочь... Дочь не смела ослушаться отца, но крона волшебного деревца простирала над ней свою сень. Невидимые веточки не хотели разъединяться, они так переплелись и перепутались, что их никто бы уже не разъял. Они, эти веточки, ломались от грубых попыток и причиняли доподлинную физическую боль, но на место сломанных являлись новые побеги и с еще большей силой цеплялись друг за друга. И отец не выдержал. Провожая дочку на второе свидание, он разрешил Амалии пригласить Аркадия на очередные посиделки.

У входа в парк она радостно сообщила молодому человеку столь важную для нее новость. И, опасаясь всякого рода недоразумений и взаимных недопониманий, решила поподробнее рассказать Аркадию об отце. Они уселись на ближайшую скамейку в укромной аллее, и девушка приступила к своему рассказу...

Она рассказала среди прочего и о системе воспитания, разработанной отцом вместе с ее покойной матерью и глубоко ими выношенной. Амалия считала, что эта система повлияла на становление ее личности самым благотворным образом. Отец, говорила она, стремился так формировать образ ее мышления, так развивать ее чувства, чтобы в будущем исключить у нее появление таких черт характера, как привередливость, трусость, робость, зазнайство, которые, в свою очередь, влекут за собой безволие, безразличие к жизни.

– Ну и как? – очень серьезно спросил Аркадий.

– Что как? – растерялась Амалия.

– Можешь ты стать привередой и зазнайкой, или это на самом деле исключено? Или, например, трусость. Робкая жена еще куда ни шло, но трусиха мне ни к чему.

– Да ну тебя, – засмеялась Амалия. – Не мешай.

Отец, продолжила она, постоянно внушал детям, что необходимо заботиться о близких, особенно о пожилых и стариках, таких, как бабушка и ее сестра. Он будил их рано утром, когда детский сон особенно сладок, и требовал обливаться холодной водой, а также приучал обходиться легкой одеждой даже в холодную погоду.

– Значит, не будешь требовать дорогих шуб? – опять подначил Аркадий девушку.

– Да не мешай же рассказывать!

Отец был требователен не только к детям, но прежде всего к себе самому. К себе он, пожалуй, относился еще строже. Амалия видела, какую жизнь он вел. Жизнь, педантично подчиненную строгому распорядку. Спать он, к примеру, всегда ложился рано, подчас очень рано, зато и вставал затемно. Только срочная работа, заставляющая сидеть и ночами, изредка вынуждала его изменить этой привычке.

...Подойдя вечером к дому Бояджянов, Аркадий минут пять не решался постучаться. “Ты же мужчина, так что давай смелей, – говорил он себе. – Ты любишь ее и обязан убедить в этом ее отца и всех других. А если не убедишь, тогда лучше не заходи... Нет уж, и зайду, и поговорю... И вообще – будь что будет”.

Аркадий постучал в дверь. Открыла ему Амалия. Она была в том же наряде, что и на танцах. И, как и в тот вечер, отменно выглядела.

– Добрый вечер, дорогая! Как ты себя чувствуешь?

– Спасибо, Аркадий, мы тебя ждем. – Амалия была счастлива: Аркадий не испугался неприятного испытания, Аркадий принял вызов. – Зайдёшь?

– Если ты не против.

Амалия улыбнулась. Улыбки милее и обаятельней он на её лице не видел.

– О чем ты говоришь! Пройдем в гостиную, я познакомлю тебя с папой.

Представив Аркадия отцу, она оставила их наедине. При скромном, даже приземистом росте, заметил Вардан, у Аркадия было сильное волевое лицо, вообще он производил впечатление красивого сильного мужчины. По словам Амалии, пересказавшей отцу все, о чем поведал ей Аркадий, переехав из Тифлиса в Армавир и заняв должность, он сразу выдвинулся здесь в число завидных женихов-армян. Симпатичный, с весёлыми, глубокими, как море, глазами, он быстро стал всеобщим любимцем. В разговоре с Варданом Аркадий держался почтительно и (“Надо отдать должное”, – подумал Вардан) очень располагал к себе. Он всего добился сам. Не утаил он от будущего тестя и того, что волочился за женщинами, но никогда не любил одну-единственную. Встретив Амалию, сразу же поставил на этом крест.

Комната мало-помалу наполнилась гостями. Представив им Аркадия, Амалия тут же увела его к себе. Что происходило в гостиной после их ухода, описано в предыдущей главе.

Не успели молодые люди закрыть за собой дверь, как Аркадий резко повернулся к Амалии и страстно поцеловал. От неожиданности девушка даже не сопротивлялась. Наконец она отстранилaсь, но по-прежнему оставалась в его объятьях.

– Как долго я ждал этого. Я тебя люблю. Я влюбился сразу, лишь увидел тебя.

Амалия смотрела на него счастливыми глазами. Вдруг она расплакалась.

– Почему ты плачешь? Я сделал тебе больно?

– Что ты! Просто мне никто никогда не говорил таких слов. А их особенно приятно услышать от того, когo любишь сама.

– Ты серьёзно?

– Вполне! Я же только что представила тебя гостям как своего жениха.

– Думаю, нас никто не осудит.

– Хотелось бы! Придёшь завтра в парк?

– Конечно, милая.

Аркадий поцеловал девушку в щеку и ушёл. Пожалуй, то был самый счастливый день его жизни. Впервые за две недели он спал спокойно.

А вот Амалия уснуть не могла. Две недели знакомства с Аркадием оказались лучшими в ее жизни, она склонна была назвать их божественными. Эти прогулки по парку, эти рассказы друг другу о себе, эти долгие проводы до дома и расставанья! И вот наконец первый поцелуй!

Летние месяцы, как и всегда, промелькнули быстро. В сентябре 1908 года, получив расчет за то, что присматривала за детьми присяжного поверенного, Амалия предложила жениху съездить в Феодосию – посетить могилу матери и бабушки. Вардан, смирившийся с неотвратимой свадьбой, не возражал.

Из Керчи до Феодосии молодые добирались на лошадях, запряженных в повозку с тентом. По пути Амалия рассказала о сне, в котором ей явилась мать со словами: “Любовь придет, когда ты страстно этого захочешь... И тогда жизнь озарится волшебным светом... И ты словно закружишься в водовороте... И обретешь долгожданное счастье... Любовь – чистая и чувственная, нежная и пламенная... Любовь – такая ожидаемая и такая неожиданная... Любовь на все времена!"

– Я ответила маме, что полюбила человека, которому готова довериться всецело. Я очень люблю тебя, Аркадий! Дай нам Бог никогда не расставаться.

– Теперь мы всегда будем вместе, никогда не расстанемся, обещаю тебе. Поклянись и ты в этом. Поклянись!

– Я готова поклясться тебе перед Богом и людьми. Хочу, чтобы ты стал мне мужем сегодня же, в городе, где похоронена мама. Пусть ее дух благословит нас. Хорошо?

– Да, любимая, да! Теперь я спокоен. Мы проведем сегодняшнюю ночь на пляже.

Они подъехали к дому Берсабе Никитичны поздно вечером. Пришлось будить кормилицу с мужем. Те очень обрадовались внезапному приезду дорогих гостей, и кормилица принялась накрывать на стол.

– Это мой жених, Аркадий. Прошу любить и жаловать, – с улыбкой заявила Амалия, взяла кормилицу под руку и, отведя в сторонку, шепнула на ухо: – Не хлопочи, спасибо. Нам совсем не хочется есть. Мы с Аркадием давно не были на море и решили перед сном искупаться. Так что мы идем на пляж.

Дойдя до пляжной косы, Амалия сорвалась с места и побежала к разрезавшему косу пополам утесу. Аркадий смутно догадывался о ее задумке, но не спешил. Подошел к утесу, окликнул:

– Амалия?

– Я здесь.

Аркадий обернулся. Перед ним стояла обнажённая Амалия, её волосы были распущены и почти закрывали лицо.

– Ты похожа на богиню.

– Купаться, купаться! – с этими словами Амалия кинулась к воде.

Кончался сентябрь, однако ночь выдалась очень тёплая. Аркадий сбросил с себя одежду и побежал за девушкой. Они купались, и дурачились, и целовались. Накупавшись, Аркадий вынес Амалию на берег. Она прижалась к нему и шепнула:

– Я поклялась тебе. Пусть мы не венчаны, мы станем мужем и женой здесь и сейчас. Я хочу этого.

– Ты уверена, любимая?

Вместо ответа она поцеловала его в губы. Аркадий подхватил её на руки и, не прерывая поцелуя, положив Амалию на одежду...

Они лежали не двигаясь. Глухая ночь укрывала их от посторонних глаз. Луна, в эту ночь божественно красивая, тускло освещала чуть осязаемые волны. Вскочив на ноги, Амалия вновь увлекла Аркадия в море. Но теперь они были друг другу намного ближе.

Утром, едва позавтракав, они пошли на кладбище. Амалия поплакала на могилах матери и бабушки, снова перебрала в памяти детские воспоминания. Мама, мама, думала она, мне ведь было всего восемь, я уже забываю твои черты...

Невозможно побывать в Феодосии и не зайти в дом-музей Айвазовского. Тем более если приходишься внучатой племянницей вдове Ивана Константиновича. Анна Никитична сильно постарела, но встретила гостей живо и радушно. Аркадий ей очень понравился, было видно, что она не притворялась, и Амалию очень это порадовало. Старушка поцеловала молодых в лоб. “Долгого и счастливого вам супружества, дети!” – со слезами на глазах пожелала она.

Назавтра молодые отправились домой.

Увидев излучающее счастье лицо дочери, Вардан сразу всё понял. И когда Амалия заговорила с ним о свадьбе, сказал, что всё уже обдумал и намерен пригласить на торжество крёстную из Швейцарии и Дживелегова с женой. Свадьбу наметили на январь. Подвенечное платье шила Амалии портниха, которую порекомендовала Зинаида Николаевна Егорян. Во время бесчисленных примерок невеста несколько раз падала в обморок – она тяжело переносила беременность. Как бы то ни было, платье из белоснежного плиссированного шифона на золотистом шелковом чехле эффектно облегало ее почти не располневшую фигуру. С экипировкой жениха было сложнее: у него не было фрака, достать удалось только смокинг, и было заметно, что он с чужого плеча.

Аркадию пришлось приложить немало сил, чтобы священник “не заметил” беременность невесты и взялся обвенчать их. Венчание состоялось в местной армянской церкви Св. Успения 8 января 1909 года. Свадьба прошла в тесном семейном кругу в доме Вардана. Со стороны жениха присутствовали две его сестры с мужьями. Остальные приглашенные, в том числе Ольга Васильевна Христенко и чета Дживелеговых, ограничились поздравительными телеграммами. Гостями были сослуживцы Вардана и две-три подруги невесты. Сразу после свадьбы Амалия переехала в квартиру, которую снимал Аркадий, но вплоть до родов половину дня проводила в доме отца.

Своего первенца Амалия родила 17 июня 1909 года. Утром она попросила Аркадия задержаться с уходом на службу, так как опасалась преждевременных родов. Опасения передались ему, и стоило ей сказать, что начали отходить воды, он помчался за извозчиком. Посадив ее в пролетку и поминутно поторапливая ездового, муж довёз Амалию до больницы. На ухабах она постанывала от боли. Больничные сестры, запуганные Аркадием разговорами о преждевременных родах, быстренько раздели ее в приемной и сразу же устроили в палате рожениц. Доктор ощупал живот и коротко приказал сестре:

– Прикрой ее. Пусть пока полежит. Начнутся схватки – зови.

Амалия чуть успокоилась, боли поутихли. Но вот редкие было схватки участились. Глухая боль, сперва заставлявшая роженицу стонать, усилилась. Амалия уже не стонала – кричала во весь голос. Пришел доктор и предупредил, что роды будут болезненными.

– Кричите, – наставлял он ее, – побольше кричите, это помогает. И тужьтесь, тужьтесь!

Амалия слышала, что первые роды бывают особенно трудны. Но одно дело знать, и совсем другое – испытать на себе. На ее долю выпали неимоверные муки. Шесть часов лежала она на жестком столе, корчась от нестерпимой боли. Доктор не отходил от нее. Просил, умолял больше тужиться, кричать. Все было бесполезно. Вдруг он обратил внимание, что свободному выходу мешает рука младенца. Устранил внезапно возникшее препятствие, и все пошло своим чередом. Амалия почувствовала облегчение и следом – острое блаженство. Она не помнила, как оказалась в другой палате, сколько прошло времени.

Блаженную дремоту прервал плач. Амалия открыла глаза и увидела улыбающегося доктора и няню с младенцем на руках.

– С благополучным рождением сына, мамаша! – поздравил ее доктор. – Он у вас будет счастливым – родился в “рубашке". Посмотрите, какого красавца родили! Видите, так и рвется к груди. А ну-ка покормите.

С любопытством и страхом Амалия взяла на руки маленькое тельце. Мгновенно затихнув, младенец открыл глазки.

На нее смотрело маленькое, еще бессмысленное, но несказанно красивое и родное личико. Ее захлестнула волна жалости к этому беспомощному созданию.

С тихим, непроизвольно вырвавшимся возгласом “родненький ты мой!” она прижала к себе маленькое это тельце. Не стесняясь доктора, высвободила грудь, подвинула сосок к ротику сына.

Младенец только и ждал этого – с жадностью прильнул к соску, зачмокал. Насытившись, откинул головку, закрыл глазки. Амалия почувствовала сладкую истому удовлетворенного материнского инстинкта.

Глядя на чудную эту сценку, доктор и няня радовались еще одному человеческому существу, уже предъявляющему права на жизнь. Где-то в их подсознании жила невысказанная гордость: оно, это существо, родилось не без их помощи. Няня унесла младенца в детскую, а доктор вышел в приемную. Там его с нетерпением ожидали Аркадий и семейство Бояджянов. Поздравив отца и дедушку, доктор признался:

– Роды были трудные, затяжные. Я совсем уже собрался делать кесарево сечение. К счастью, оно не понадобилось.

Вардан поневоле вспомнил рождение Ольги, на лице проступил холодный пот. Доктор заметил его состояние и предложил отсидеться в своем кабинете. Видя, как счастлив Аркадий, Вардан испытал облегчение:

– Спасибо за участие, доктор! Это пустяки, уже прошло.

Аркадий и вправду был на седьмом небе. Каждый день он приезжал проведать Амалию, привозил цветы, подарки. За неделю до родов ему приснился сон. Зной, широкая дорога, изнывающие от жары люди и никакой тени вокруг – ни кустика, ни деревца. Вдруг посреди пекла вырастает огромный раскидистый дуб, его тень спасает изнемогающих от зноя путников, отовсюду звучат слова благодарности тому, кто вырастил это дерево. Проснувшись, он сразу понял – у них будет мальчик. И вот его предчувствие сбылось. Амалия подарила ему долгожданного сына.

СУДЬБОНОСНОЕ РЕШЕНИЕ

Выдав замуж Амалию, семья продолжала размеренную спокойную жизнь. Закончив Александровское училище, Мурад поступил на службу в маслобойню братьев Аведовых. Он с детства увлекался техникой, и дело, которое предложили ему эти перебравшиеся из Ирана перспективные предприниматели, вполне его устраивало. Бюзанд же продолжил учебу в гимназии. В те времена гимназисты старших классов повсеместно подрабатывали репетиторством, занялся им и Бюзанд. Заработок обоих братьев существенно пополнил семейный бюджет.

Ольга училась в той же казенной женской гимназии, что и Амалия. Она росла спокойной домашней девочкой. После уроков, нигде не задерживаясь, спешила домой, предпочитая шалостям с подругами тихий семейный уют. Замужество Амалии побудило ее принять у старшей сестры эстафету – теперь она стала хозяйкой в доме и ухаживала за отцом и братьями.

Братья-подростки сильно уставали от непривычных нагрузок и, придя домой, старались немного отдохнуть, пока нет отца. Потом, уже в полном сборе, семейство дружно принималось за обед, приготовленный юной хозяйкой. Увы, не бывало дня, чтобы кто-нибудь из братьев не бросил обидных слов: Амалия, мол, готовила гораздо вкуснее.

В дни, когда Вардан не ожидал коллег, он отправлялся в гости к дочери с зятем, передавал Амалии комплименты братьев по поводу ее кулинарных талантов и возился с внуком. Фадей оказался настоящим упрямцем. Очень привязанный к матери и внешне похожий на нее, он не унаследовал и малой доли Амалиной кротости. Напротив, с самого раннего детства он командовал и всячески помыкал не только младшим братом – тот родился в 1911 году, – но и верховодил ватагой дворовых мальчишек. Правда, всего этого Вардан уже не увидел: в мае 1914 года, в канун мировой войны, он с младшими детьми эмигрировал в Швейцарию.

Что предшествовало этому судьбоносному решению?

Замужество Амалии никоим образом не повлияло на вечерние посиделки у Вардана. Просто чай и нехитрую снедь подавала теперь гостям заметно повзрослевшая Ольга. Разговоры по-прежнему сводились к прогнозам экономического, национального и культурного развития России.

Обострявшаяся из года в год международная обстановка также вызывала у коллег-преподавателей постоянный интерес. Вардан и после ухода с дипломатической службы чисто профессионально отслеживал внешнеполитический курс царской России. Тщательно и в деталях изучив историю Восточного вопроса, он хорошо знал истинную цену скупых газетных сообщений и популярно разъяснял коллегам, из-за чего и как уже несколько десятилетий сталкиваются устремления России, Австро-Венгрии, Германии, Франции, Великобритании, Сербии, Болгарии и Греции.

Он заметил, что все эти годы Россия защищала интересы не только томившихся под турецким игом православных народов, но и славян-католиков – чехов, словаков, хорватов, насильственно присоединенных к Австро-Венгрии. Не забывала она при этом и своих чисто практических целей, в частности Босфора и Дарданелл, и рассматривала всякое посягательство на эти проливы или Балканский полуостров как посягательство на свою кровную выгоду.

Обсуждая с коллегами создавшуюся в центре Европы ситуацию, Вардан убедил их, что новую взрывоопасную атмосферу породил не только известный ему не понаслышке Восточный вопрос. После поражения в 1871 году Франция мечтала о реванше и была враждебно настроена к Германии. Марокканский конфликт 1911 года еще больше обострил их взаимную вражду. Англия, вековой враг России, видя быстрый рост военной, экономической и политической немецкой мощи, внезапно поняла, что главная её соперница вовсе не Россия, и пошла с ней на сближение. Свои выводы Вардан убедительно подтвердил – Россия, Франция и Англия создали “Тройственное согласие", Антанту, и создали они его в противовес Германии.

Вардан хорошо представлял, чего в реальности стоят подобные союзы. Он интуитивно чувствовал приближение войны. В эту войну, несомненно, будет вовлечена и Россия. А раз так, думал он, я обязан позаботиться о безопасности сыновей.

В свое время сам он освободился от призыва в армию, воспользовавшись пунктом об отсрочке по образованию, предусмотренным введенным 1 января 1874 года Уставом о всеобщей воинской повинности. Вардан очень опасался, что Мурада и Бюзанда, грубо говоря, забреют, и его опасения косвенно подтверждались – по стране ходили упорные слухи о снижении призывного возраста до двадцати лет.

Мурад уже вплотную приблизился к этому возрасту, а у Бюзанда было в запасе всего два года. Угроза войны означала, что призыв в армию будет равносилен отправке на фронт. И Вардан решил эмигрировать в Швейцарию. Почему именно в эту страну? Во-первых, Швейцария при любых военных конфликтах традиционно сохраняла нейтралитет, а во-вторых, на Вардана повлияла не прекращавшаяся все эти годы переписка с Людмилой. Ее первые письма об этой стране отличались восторженностью, порядком удивившей Вардана. Ему запомнилось одно из них, оно начиналось так: “Предание гласит: когда Бог распределял богатства недр, ему не хватило их для крошечной страны в сердце Европы. Чтобы исправить явную несправедливость, он наделил эту страну дивной красотой: подарил горы, подобные небесным замкам, сверкающие белизной ледники, поющие водопады, озера кристальной чистоты, светлые благоухающие долины”. (Автору хочется заметить, что, в отличие от Бога, великие державы наделили сегодняшнюю Армению примерно такой же по величине территорией; увы, она изобилует камнями и составляет одну десятую от некогда большой страны.) Позднее Людмила отметила поразившую ее особенность – у этой страны нет столицы, каковой для Франции, например, является Париж. Официальная же столица, или, как принято говорить в Швейцарии, федеральный город – это Берн, в котором и располагалось русское посольство.

Гуляя с сынишкой по Берну, Людмила часто приводила его к Бернским часам, известным тем, что за четыре минуты до боя курантов начинается игра забавных механических фигурок. Эти часы показывали не только время, но и день недели, месяц, знак зодиака, фазу Луны. Затем мама с сыном направлялись к другой знаменитой достопримечательности столицы – яме с медведями. Предание гласило, что в 1513 году войска швейцарцев возвратились из северной Италии с победой. Среди прочих трофеев они захватили вражеский штандарт и живого медведя. Перед городскими воротами для него построили домик. Домик окружили рвом, чтобы медведь не сбежал. С тех пор сменилось множество медвежьих поколений. В конце XIX века яму вырыли там, куда почти еженедельно приходила Людмила с маленьким Владимиром.

В августе 1908 года она написала Вардану, что решила навсегда поселиться в Швейцарии. Срок дипломатической работы ее мужа заканчивался, а Ольга Васильевна, не желая бросать на чужбине могилу Владимира Павловича, заявила, что никуда от нее не уедет. Это послужило для Людмилы удобным поводом, и она отказалась возвращаться с мужем на родину. Произошёл разрыв супружеских отношений. Конечно, могила отца и одиночество матери были только поводом, а подлинная причина крылась в другом. Муж изрядно надоел Людмиле, и в пылу ссоры она сказала, что никогда не любила его по-настоящему, а приняла в свое время его предложение лишь с одной целью – родить законного ребенка. Но любезность, как говорится, за любезность, и муж не дал ей развода. В Петербурге его ждало новое назначение, и он возвратился в Россию.

Денег, которые он высылал на содержание сына, хватало только на оплату съемной квартиры. Оставшись без средств к существованию, Людмила вспомнила, что когда-то, гуляя с сынишкой по городу, заскочила в магазин знаменитой часовой фирмы “Тиссо”. Услышав русскую речь, к ней подошел незнакомый мужчина. То был сын основателя фирмы Шарля-Эмиля Тиссо. Россия, по его словам, – первая страна, куда стали экспортироваться швейцарские часы. И всё благодаря тому, что карманные брегеты “Тиссо” очень полюбились состоятельным русским. Еще в 1858 году, сказал он, его отец отправился с образцами своих изделий в Россию, объехал за двадцать лет всю империю от Петербурга до Дальнего Востока и женился на русской дворянке. А он – старший сын этой четы.

Узнав, что Людмила свободно владеет французским языком, он предложил ей службу в женевском музее часов – следовало представлять посетителям стенды, где демонстрировались образцы изделий фирмы, и рассказывать о ее истории. Людмила поблагодарила за предложение и, естественно, отказалась. Теперь она боялась, что поезд ушел, уже поздно. Но нет, господин Тиссо с удовольствием подтвердил своё приглашение, и очередное письмо Людмилы ушло на сей раз из Женевы. Людмила восхищалась красотой города, в подробностях расписывала музей и, увлекшись, поведала о каких-то изумительных, покрытых эмалью карманных часах с музыкой. Стоит открыть их крышку – раздаются звуки популярных мелодий.

Вардан поздравил Людмилу с удачным устройством на службу и поделился тревогой относительно возможного призыва Мурада и Бюзанда в армию. Ответ пришел незамедлительно. Людмила посоветовала, не теряя времени, эмигрировать в Швейцарию. К ее советам настоятельно присоединилась и Ольга Васильевна, забеспокоившаяся о судьбе своих крестников.

Прежде чем оформлять выездные документы, Вардан первым делом поговорил с Амалией и зятем, у которых недавно родился второй сынишка. Он, естественно, предложил им уехать вместе. Но Аркадий категорически отказался от эмиграции. Его все эти годы тяготили несколько натянутые отношения с тестем. Свой отказ он мотивировал незнанием иностранных языков. И добавил:

– Я же часовщик, а в Швейцарии часовщиков и без меня пруд пруди. Кому я там нужен? Это всё равно что ехать в Тулу со своим самоваром.

– Ты не прав, – робко возразила Амалия. – Раз ты часовщик, а там полно часовых фирм, значит, без работы наверняка не останешься.

Но зять был неумолим. Вардану скрепя сердце пришлось оформлять эмиграционные документы только на себя и троих детей.

ПРОЩАНИЕ С РОДИНОЙ

Вардан послал в Иммиграционную службу Швейцарской Конфедерации необходимые документы и попросил политического убежища. Просьба обосновывалась тем, что в конце 1900 года полиция конфисковала тираж его монографии и что с тех пор ему приходилось жить под неусыпным оком царской охранки. Но если на первых порах вскрывалась только его личная переписка, то весной 1912 года на дом неожиданно нагрянули полицейские и предъявили ордер на обыск. Не найдя ничего предосудительного, они забрали сохранившиеся экземпляры магистерской диссертации и коротенькое письмо Дживелегова: “Дорогой Вардан Айкарамович! Высылаю Вам отрывок из письма наместника на Кавказе графа Иллариона Ивановича Воронцова-Дашкова, подлинность которого подтверждена подписью делопроизводителя Особого отдела Канцелярии наместника Его Императорского величества на Кавказе 17 апреля 1909 года. Приведенный отрывок еще раз свидетельствует о правильности выводов, сделанных Вами в своей диссертационной работе. Искренне Ваш А. Дживелегов”.

Вот этот отрывок:

“Я полагаю, государь, что теперь настало время вернуться к исконной русской политике покровительства турецким армянам, и настоятельно необходимо изыскать лишь те формы, в которые оно должно в данный момент вылиться. По моему крайнему разумению, нам предстояло бы сделать категорическое заявление Порте, со ссылкой на Берлинский трактат, об обеспечении армянам безопасности от курдов. Нельзя, по-моему, упускать инициативу заступничества за армян из наших рук, а между тем в газетах уже появилось, быть может, ложное сведение об обращении некоторых армянских политиканов к графу Берхтольду с просьбой о вмешательстве Австрии. Если бы мы не взяли на себя этого почина и он возник от другой великой державы, этим был бы нанесен непоправимый ущерб престижу России среди малоазийских христиан, а наше молчание на мольбы армянского народа в данный момент было бы, пожалуй, сочтено им за указание оставить навсегда надежды на его доселе единственного венценосного покровителя – русского царя – и искать защиты в будущем вне России. Необходимо такое открытое выступление в защиту турецких армян, особенно в данное время, чтобы не отталкивать от себя, а вперед подготовить себе сочувствующее население в тех местностях, которые, при современном положении вещей, волей-неволей легко могут оказаться в сфере наших военных операций.

Делая это категорическое выступление, в то же время мы должны, по-моему, особенно подчеркнуть, что оно отнюдь не вызывается стремлением к территориальным приобретениям от Турции, чтобы не смущать умов не только турок, но и армян, жаждущих их присоединения к России. Действительно, приобретение так называемой Турецкой Армении, населенной по преимуществу дикими курдами, в данное время могло бы быть только вредным для нас, создавая огромные заботы по управлению страной с пестрым, враждующим между собой фанатичным населением” (выделено А. К. Дживелеговым).

В качестве еще одного доказательства, подтверждавшего “неблагонадежность” моего героя и послужившего поводом для запрета еженедельных посиделок, охранка использовала неопубликованную статью Вардана об изменениях численности армянского населения на Кубани за последние пятнадцать лет.

В ожидании ответа из Швейцарии Вардан и дети принялись усиленно изучать историю этой страны. Из ее четырех государственных языков (французского, немецкого, итальянского и ретороманского) мои герои в совершенстве владели только французским. Из двадцати шести суверенных государств-кантонов, каждое с собственной конституцией, парламентом, правительством, бюджетом и финансами, они, естественно, должны были выбрать для жительства франкоязычный кантон. Этот вопрос они оставили на усмотрение Людмилы Владимировны, которая известила Вардана, что с середины XIX века в Швейцарии нашли убежище многие представители русской политической эмиграции, чьи ряды предстояло пополнить и ему.

Вызов из швейцарского консульства в Петербурге пришел в конце апреля 1914 года. Учитывая материальную обеспеченность просителя, говорилось в нем, а также политические мотивы, швейцарское правительство приняло решение выдать Вардану Бояджяну и членам его семьи въездные визы. Там же предписывалось в течение месяца прибыть в Петербург для их оформления. Людмила предупредила, что внутренним документом для беженцев из России на территории Швейцарии станет перми – вид на жительство. Его вручат вначале на полгода, затем на год. Она же порекомендовала оформить транзитные визы в германском консульстве, морем добраться до Гамбурга, а там пересесть на поезд.

Наступил момент, которого Вардан боялся больше всего. С того самого дня, как он обратился за въездной визой, он потерял покой и сон. Было невыносимо тяжело покидать страну, в которой родился, вырос, обзавелся семьей и вырастил четверых детей. Еще невыносимее была мысль, что его любимая дочь, пусть и по настоянию нелюбимого зятя, сделала другой выбор и расстается с ним.

Он сожалел, что не успел осуществить свою давнюю мечту и свезти детей в Армению, показать и самому увидеть памятники ее истории, побывать в Карабахе, о котором когда-то столько говорили однокурсники. Их восторженные рассказы о преподавателях Шушинского реального училища, о красоте этого дивного армянского края, не уступающей красотам Швейцарии, навсегда запечатлелись в его памяти.

Приходя ежедневно к Амалии и возясь с ее сыновьями, Вардан пытался отвлечься от грустных мыслей. Надо было справиться со страхом перед неизведанным, а тот, как омерзительно холодная змея, упорно вползал ему в душу. В груди всё сжималось от беспокойства за Амалию и внуков. Титаническим усилием воли он снова и снова отгонял от себя страшное предчувствие – мы никогда больше не увидимся.

В последнее время Вардан тщетно пытался связаться с духом Натальи и посоветоваться с нею. Ложась в постель, усиленно медитируя и не получая ответных сигналов, он понимал, что Наталья обиделась за предательство Амалии, и просил извинить его. “Прости меня, женушка, прости, ласточка моя. Прости, что не смог помешать браку дочери с человеком, не только намного старше ее, но и уступающим ей интеллектуально. Обнимаю твой светлый образ. Прости”.

Когда-то он ждал наследника, но Наталья родила дочь, и он сразу же забыл про сына – такой светленькой, такой улыбчивой росла дочка. Он брал на руки маленький теплый комочек, и руки его делались мягкими, легкими.

“Прости меня, – мысленно обращался к дочери Вардан. – Я отец и обязан думать обо всех своих детях. Прости, что выбрал чужую страну, а не тебя”.

Не менее грустные мысли возникали и у Амалии. Она знала, что многое переняла у отца: и характер, и внешний облик. Сколько времени он отдавал ей и другим детям, об этом и говорить излишне. Ей посчастливилось, повезло с отцом, сейчас редко встретишь таких... Она всегда была уверена: если он рядом, значит, с ними ничего не случится. Отец постарался, чтобы дети не почувствовали отсутствия матери. Никогда их не наказывал, а просто смотрел так, что от одного взгляда становилось стыдно за свои проказы. Заботясь о будущем сыновей, он решил переехать в прекрасную страну, и ее мучила в этой связи единственная тягостная мысль – может быть, она никогда его не увидит...

Все в семье тяжело переживали расставание с Амалией. Когда вечером перед отъездом она с детьми и мужем пришла проститься с родными, Мурад с горечью сказал:

– Амалия, сестричка, прости нас! Помни, мы всегда гордились тобой! И твое замужество ничуть не повлияло на нашу привязанность к тебе! Прости, если мы обидели тебя своим отъездом… Но мы уверены, папа прав! – Мурад протянул руки, обнял сестру и коснулся лицом ее щеки, та прижалась к нему, не в силах ответить. – Нам предстоят серьезные испытания, даст Бог, мы их одолеем...

И тут Амалию прорвало

– Нет, нет!.. – с надрывом прокричала она. – Вы не можете нас бросить! – Амалия больше не сдерживала стеснивших ей грудь рыданий. Горячие слезы безостановочно текли, застилая глаза.

Вардан будто окаменел в дверях, сердце сжалось в пронзенный болью кровоточащий комок. Он зажал рот руками, боясь застонать или разрыдаться. На мгновение всё перед глазами поплыло.

– Мы всегда будем с вами, помните это! – пылко пообещал Мурад. Он переводил взгляд с одного племянника на другого. – У вас не будет нехватки ни в чем, вы не узнаете лишений, мы будем помогать вам. Твои дети, Амалия, станут нашими наследниками…

– Нееет… – Амалия крепче прижалась к брату. – Нам не нужны ваши деньги, нам нужны вы!

Проводить Вардана с детьми пришли на вокзал все его коллеги. Александр Михайлович Егорян был особенно возбужден. Он занес в купе коробку со снедью, куда кроме всего прочего упаковал несколько банок варенья, еще с осени заготовленного его хозяйственной женой. В купе он застал Аркадия с сыновьями. Дети есть дети, любопытство сильнее их, они во все глаза рассматривали, как выглядит изнутри вагон. А что в нем уедут их родные, этого они вроде бы не понимали. Но внезапно Фадей резко обернулся к отцу.

– Папа, – спросил он, и детский голос осекся, – скажи… мама говорит правду? Мы больше не увидим дедушку? Никогда-никогда?

Аркадий тяжело вздохнул. Ответить как есть… очень трудно. Наконец он выдавил из себя:

– Боюсь, что да. Правду. По крайней мере, мы долго не увидимся. Но я надеюсь… когда-нибудь мы ещё встретимся, сынок.

– Я тоже надеюсь.

В купе вошли отъезжающие.

– Попрощайтесь с дедушкой, дети.

Оба внука кинулись Вардану на шею. Потом поочередно жали руку Мураду, Бюзанду и Ольге, обнимали их. Опечаленный Александр Михайлович протянул руку Вардану и твёрдым голосом произнес:

– Мы ещё увидимся, дорогой мой. До встречи.

Лицо Вардана при этих словах перекосилось. Усилием воли он, однако, вновь овладел собой и даже улыбнулся. Улыбка, правда, получилась вымученной. Протянув руку Аркадию, Вардан сквозь слезы сказал:

– Прощай, Аркадий. Береги Амалию. Мы ещё увидимся.

– Идём, папочка, пора! – дети потащили Аркадия к выходу.

Стоя в дверях вагона, Егорян обернулся. В последний раз взглянул на старшего друга, поднял руку, собираясь ею помахать, но тут же опустил. Вардан вздохнул. Он уже не сомневался, что видит коллегу в последний раз. Он покидает Россию навсегда. Он оставляет здесь всё, что ему дорого: могилу жены, любимую дочь, внуков, зятя, друзей, дом в Феодосии, веру в справедливость, родину.

ПЕРВЫЕ ГОДЫ ЭМИГРАЦИИ

На Женевском вокзале моих героев встречали Ольга Васильевна, Людмила и восьмилетний Владимир, выглядевший куда старше своих лет. За несколько секунд до остановки поезда в поисках встречающих Вардан высунулся из окна вагона, устремил взгляд сперва к высокому, похожему на пещеру, стеклянному куполу женевского вокзала и тут же перевел его на перрон, где толпилось множество народу. Откинув прядь совершенно седых длинных волос – они то и дело падали ему на глаза, – он увидел отчаянно машущую рукой Людмилу. Люди, заполнившие вокзал, прекрасно знали, что им делать. В конце недели все были поглощены планами, предстоящими поездками и встречами, и каждая потерянная здесь минута была минутой, украденной у самого себя. Поэтому на вокзале царили суета и спешка. Они передались и моим героям. Бояджяны и Христенко суетливо и поспешно пообнимались и уже через десять минут оказались в трамвае, направлявшемся в один из старых районов Женевы. За окном проносилась бурная Рона, громадная площадь Цирка и солидная буржуазная улица, названия которой Вардан не успел прочитать. Минут пятнадцать спустя они вышли из трамвая. Остановка находилась в двух шагах от дома, где обосновались Христенко.

В их уютной квартире сразу бросалось в глаза, что здесь обитают женщины: повсюду взгляд натыкался на вышивки, вязания, салфеточки. Посреди стены в гостиной, между двух окон и на том же ковре, который висел и в московской квартире, красовалась уже не раз упоминавшаяся картина Айвазовского. Теперь она вместе с ее хозяевами перебралась из России в самый центр Европы. Людмила проводила мужчин в отведенную им комнату: небольшой диван, два кресла-кровати, письменный стол. Для Ольги постель подготовили в совместной спальне Людмилы и Ольги Васильевны.

– Такое вот у нас жилье, – с гордостью произнесла Ольга Васильевна. – Буду угощать вас сибирскими пельменями собственного рецепта, хотите с маслом, хотите со сметаной...

– Спасибо, с ума схожу по сибирским пельменям!

На самом-то деле Вардан их не жаловал, но не обижать же заботливую хозяйку. Вардан, однако, перестарался с восторгом, и женщина уловила его неискренность.

– Впрочем, на вкус и цвет товарищей нет. Если не нравятся пельмени – не всем же их любить! – я напекла блинчиков. Опять же с чем угодно – со сметаной ли, с медом ли, с красной икоркой...

– Ресторан да и только! Не стоило так беспокоиться, – смутился Вардан, досадуя на свою оплошность.

После обеда, не только сытного, но и отменно вкусного, Володя вызвался отвести Мурада, Бюзанда и Ольгу в большой парк неподалеку от их дома.

– Там и качели есть, и карусель, – тараторил он, – а по средам и субботам устраивают выставки-продажи. Чего там только не продают!

– Да будет тебе! – прервала его бабушка. – Послушаете его – решите, будто здесь первоклассная ярмарка. А здесь торгуют подержанным домашним скарбом.

Вардан поделился с хозяйками дома ближайшими планами. Как и предполагала Людмила, заботливый отец, он в первую очередь подумал о детях. Еще в России он выяснил, что в Цюрихский политехнический институт и в Цюрихский университет абитуриенты поступают без предъявления аттестатов. В институт в соответствии со своими наклонностями собирался пойти Мурад, а в университет – Бюзанд. Через два года в университет намеревалась поступить и Ольга, которую привлекала филология. Что касается самого Вардана, то он надеялся, что специалисты по международному праву на улице не валяются, а в своей квалификации он был уверен.

– Если собираетесь в Цюрих, – сказала Людмила, – тогда поедем вместе. Шеф командировал меня туда в музей “Бейер”. Это Банхофштрассе 31. Там экспонируется коллекция старинных наручных, настенных и настольных часов. Нужно договориться об обмене техническими инструментами с аналогичной выставки в Женевском музее часов.

Людмила порекомендовала Вардану на первых порах остановиться в пансионате, открытом Людмилой Петровной Шелгуновой для русских политических эмигрантов. Известная феминистка, Шелгунова горячо пропагандировала право женщины на личную, духовную и финансовую независимость. Подобная этика лежала в основе отношений между супругами Шелгуновыми и Чернышевскими и отразилась в романе “Что делать?". После смерти Людмилы Петровны в 1901 году ее дело продолжили родственники. В Шелгуновском пансионе останавливались и Людмила с Ольгой Васильевной, ежегодно приезжавшие в Цюрих почтить память Владимира Павловича.

Поездка в Цюрих несколько раз откладывалась из-за начала мировой войны. Когда 15 июня 1914 года в городе Сараево был убит наследник австро-венгерского престола Франц-Фердинанд, Вардан в сердцах сказал Людмиле: “Вот уж не ожидал, что мои предчувствия оправдаются так скоро”. Не поняв, о чем речь, она с удивлением на него посмотрела. Он воскликнул: “Это война!”

В конце июля Бояджяны поехали наконец в Цюрих. Сопровождавшая их Людмила Владимировна впервые после смерти отца заказала панихиду на его могиле. Ее отслужил настоятель Воскресенского прихода отец Евлампий, добродушного вида румяный старичок. Он же подсказал Вардану поискать работу в одном из Временных комитетов помощи нуждающимся русским; такие комитеты спешно возникали в разных концах Швейцарии – в Берне, Давосе, Женеве, Монгире, Цюрихе. Основной их целью было поддержать российских граждан, врасплох застигнутых на чужбине мировой войной. Предполагалось предоставлять им пособия для возвращения в Россию, выдавать ссуды, обеспечивать бесплатным жильем, обедами и ужинами в кредит, со скидкой и бесплатно.

Оставив Мурада с Бюзандом в Цюрихе, Вардан с Людмилой и Ольгой возвратились в Женеву и занялись поисками комитета. Благодаря связям Людмилы в эмигрантской среде Вардана вскоре приняли в комитет инспектором по правовым вопросам. Уже в ноябре он в составе женевской делегации отправился в Берн, где состоялся съезд представителей русских комитетов. На съезде образовали центральную кассу – она предназначалась для оказания экстренной помощи отдельным лицам и учреждениям. Для управления делами кассы избрали Центральный комитет помощи российским гражданам в Швейцарии.

Вся последующая деятельность Вардана вплоть до его смерти была связана с различными эмигрантскими организациями. Чтобы не обременять читателя бытовыми подробностями, автор продолжит свое повествование с помощью писем Вардана к дочери Амалии и преданному другу Алексею Дживелегову; они позволяют проследить швейцарскую одиссею семьи Бояджянов.

Поскольку из-за мировой и последовавшей за ней гражданской войны в России почтовая связь практически не функционировала, Вардан переправлял свои письма через швейцарское консульство в Петербурге. Существовали и другие способы связи: через служащих русских коммерческих пароходов, причаливавших в Италии и Греции, через проводников “международного общества спальных вагонов”, почтальонов почтовых вагонов и, наконец, с оказией.

Вот первое письма Вардана, отправленное через несколько дней после приезда в Женеву:


13 мая 1914 года.

Дорогая Амалия! Стоило нам расстаться, как я потерял счет дням. Тревога за тебя и мальчиков не покидает меня и сейчас. Уезжая из России, я почти не думал о предстоящих трудностях, об адаптации к иному образу жизни, к новой стране, не готовил себя к ним. Надеялся так или иначе выплыть. И, конечно, надеялся, что Бог не оставит нас. Ведь я всю жизнь был предан семье и честно служил родине. Но пожертвовать ей своих сыновей – это выше моих сил.

Ты лучше других знаешь – я всегда руководствовался принципом: если кому-то из моих близких плохо, мне тоже должно быть плохо. Особенно тяжело перенес я твое скоропалительное решение выйти замуж. Что поделать, от этого мы не перестали быть отцом и дочерью. Каждый из нас по-своему доказывал, что прав именно он. Бывало, особенно в первые годы твоего замужества, во мне вспыхивало доверие к Аркадию, но то были только краткие вспышки. Я хотел бы полюбить твоего избранника, но не смог, не получилось. Не могу простить его и сейчас – это из-за него разрушилась наша дружная семья. К несчастью, уверен, что его решение остаться в России поставило крест и на его собственном, и на твоем будущем, не говорю уж о будущем моих дорогих внуков. Он обрек вас на бесконечные страдания. Мне бы очень хотелось ошибиться, но мир стоит перед страшной смутой, которая в первую очередь ударит по России, такая уж это страна. И за каждый день, прожитый вами среди горя и невзгод, ему будет предъявлен счет. Придется платить. Уверен, что когда твои дети вырастут, они тоже предъявят счет отцу. Они поймут – он разбил своим решением жизнь им и последующим поколениям. Он не захотел уехать в благополучную страну и горько пожалеет об этом. Никому не пожелал бы оказаться на его месте.

Самое большое счастье – это когда рядом с тобой находится человек, который искренне тебя ценит и уважает, который желает тебе удачи. Не обязательно это муж или жена, но обязательно друг. Он радуется твоим успехам, он молится за тебя Богу. Именно таковы ваши крестные, с поистине русским гостеприимством принимающие нас у себя.

В письме, посланном Варданом Алексею Карповичу через год после Октябрьской революции, в частности, говорилось:


17 декабря 1918 года.

Дорогой Алеша! Я уже писал тебе, что через год после нашего отъезда семья Амалии переехала в Феодосию. Она настояла на этом, все-таки там у них свой дом. По ее словам, очень многие в Крыму неприязненно относятся к большевикам, которые проводят там политику массового террора. До нее дошли слухи, что матросы и солдаты в Севастополе вырезали несколько сот “национальных буржуев", а в Симферополе красные расстреляли 170 мирных жителей. Страшные известия, и, естественно, они вызывают у меня страх за их будущее. У меня опускаются руки от мысли, что я бессилен им помочь, не в состоянии обеспечить их безопасность.

Ты спрашиваешь о положении русской эмиграции в Швейцарии. За четыре года мне пришлось столкнуться со многими эмигрантами. Их (а вернее, нас) можно разделить на несколько групп: политические, экономические, жертвы религиозных притеснений и так далее. Что касается мотивов и причин, побуждающих к эмиграции, то они очень индивидуальны. У каждого из нас особая история. То надежда жить побогаче и поспокойней, то поиски более благоприятных условий для творчества и научной работы, то сугубо личные причины. Разнообразные мотивы часто переплетаются. Единственное, что объединяет разномастных людей, называемых эмигрантами, – все они покинули родину сознательно и на длительное время, иногда и на всю жизнь.

Теперь об армянской общине. Основной приток армян в Швейцарию начался после массовой резни 1915 года. Конечно, армяне здесь жили и до этого, преимущественно в Женеве, которая, как ты знаешь, стала в 90-х годах одним из центров нашего национально-освободительного движения. В 1889 году здесь была основана социал-демократическая партия “Гнчак”. Здесь же издается газета “Дрошак" – орган партии “Дашнакцутюн". В Женеве в разное время жили видные общественно-политические и литературные деятели - Сиаманто, Аветис Агаронян, Перч Прошян, в Лозанне поселился Левон Шант.

Недавно Армянский комитет Женевы организовал вечер, на котором, кроме представителей наших национальных партий, присутствовали и видные политические деятели Швейцарии. Вечер затем и организовали – познакомить европейских интеллектуалов и политиков, пусть и малую их часть, с Армянским вопросом, с его сутью. Открылся вечер театрализованным представлением, посвященным трагическим событиям 1915-го. Я познакомился с талантливейшим поэтом Аветиком Исаакяном. Он долгие годы жил в Европе, наезжая на родину, но в 11-м году вынужден был бежать из России и поселился с семьей в Женеве. Артист Левон Арут читал стихи наших поэтов, в том числе и недавно написанное “Завещание” Аветика Исаакяна. Оно произвело на всех огромное впечатление. Посылаю тебе эти стихи с автографом автора. Думаю, они тебе понравятся. Твой Вардан.

Вот это стихотворение:

Я ухожу, мой мальчик дорогой.
А ты приходишь в мир. Счастливый путь!
Сошлюсь тебе на долгий опыт мой,
И этой правды ты не позабудь.

Жизнь – это тень от облака, мой сын,
А всё реальное – лишь миг один.
Хоть воля – верный молот для судьбы,
Но в жизни случай всё же властелин.

Но побеждает всё же чувство, знай
А разум только преданный слуга.
И разума ты, милый, не теряй,
Он - щит стальной от каждого врага.

Не верь всегда обманчивым мечтам
И опирайся только на себя,
Встречая ненависть людей, ты сам
Лишь доброе для них твори любя.

В счастливый день все близкие с тобой,
Как и друзья, достойные любви,
А в трудный день - таков уж род людской-
Ты даже не ищи их не зови.

Всё в этой жизни, может быть, игра,
И, если проиграешь ты порой,
Не жалуйся – придёт твоя пора
И сам ты посмеёшься над судьбой.

Бесстрашно, гордо свой корабль веди
В безвестное, отважный мореход,
И будь что будет,
Что судьба пошлёт.

Когда умру, меня ты схорони
В безвестном уголке родной земли,
Чтоб люди не узнали, чтоб они
Украсть могильный камень не могли.

Женева, 1918 год, Аветик Исаакян

ПОЕЗДКА В БЕРЛИН

В то самое время, когда автор собрался написать об участии Вардана Бояджяна в мероприятиях, которые, как предполагалось, должны были содействовать справедливому решению Армянского вопроса, парламент Франции вознамерился обсудить закон, предполагающий уголовное наказание за отрицание Геноцида армян. Вот уже две недели автор наблюдает за истерическими попытками турецких властей повлиять на французских депутатов. Чем они только не угрожают – и ввести против Франции торговые санкции, и бойкотировать французские товары, и даже не вступать в Европейское сообщество (как будто их кто-то туда приглашал). Очевидно, когда автор опишет очередную веху в биографии своего героя, решение, принятое французами, будет уже известно. Но независимо от него нельзя не заметить одной закономерности – ни тридцатилетний (1893–1923) геноцид армян в Турции, ни недавние погромы в советском Азербайджане не изменили страусиного поведения великих держав. Они продолжают упорно не замечать патологической армянофобии Турции и ее младшего брата.

Невольно приходят на ум слова Рафаэля Лемкина – одного из инициаторов и разработчиков Конвенции о предупреждении преступления геноцида и наказании за него: “После окончания войны около 150 турецких военных преступников были арестованы и заключены британским правительством в тюрьму на острове Мальта. Армяне послали свою делегацию на Мирную конференцию в Версале. Они требовали справедливости. Затем однажды делегация прочла в газетах, что все турецкие военные преступники освобождены из тюрьмы. Я был в шоке. Убит целый народ, а виновные в этом оказались на свободе. Почему человека наказывают, когда он убивает другого человека? Почему убийство миллиона является меньшим преступлением, чем убийство одного человека?”

Действительно, почему?

Автор не может смириться с мыслью, что сотни организаторов и исполнителей резни в Сумгаите и Баку, среди них и приговоренные к смерти, сегодня разгуливают на свободе, а офицер азербайджанской армии, зарубивший топором спящего армянского офицера, возводится у себя на родине в ранг национального героя. Спрашивается, какой логикой руководствуется турецкое правительство, отрицая Геноцид армян? Между тем еще 6 июля 1919 года Военный трибунал, учрежденный в Константинополе, в составе председателя, командира дивизии, трех отличившихся в ходе войны генералов и одного капитана (все члены трибунала были турки) приговорил к смертной казни ведущих виновников Геноцида – Талаата, Энвера, Джемаля. Правда, приговор, вынесенный судом, привели в исполнение не сами турки, а мстители армяне.

Естественно, мой герой не мог равнодушно взирать на события, последовавшие за чудовищной катастрофой своего народа. Узнав о смерти Талаата, он отправился в Берлин, где судили убийцу турецкого палача – Согомона Тейлеряна. Судебный процесс состоялся 2-3 июня 1921 года. Вот как он описан в очередном письме Дживелегову:


22 декабря 1922 года.

Дорогой Алеша! В надежности человека, который доставит это письмо, я нисколько не сомневаюсь. Поэтому позволю себе изложить свои самые сокровенные мысли по вопросам, интересующим нас обоих. Прежде я не мог этого сделать.

Ты, наверное, помнишь, как тяжело я пережил расставание со старшей дочерью. Невзгоды, пережитые ее семьей за минувшие восемь лет, не дают мне ни минуты покоя. Чего стоит рядом с ними моральное удовлетворение от того, что мои младшие дети получили здесь высшее образование и вполне благополучны!

Ты возмущался в последнем письме постыдными договорами, которые в прошлом году Советская Россия подписала с Турцией в Москве и Карсе. Они гибельны для Армении. В голове не укладывается, как можно было передать Турции Карс и Ардаган, а Нахичеван – Азербайджану! И это предательство совершено в угоду сумасбродной идее об экспорте революции на мусульманский Восток! И самое нелепое – роль главного экспортера отводится Турции, верхушка которой мечтает создать панисламистское и пантуранистское государство, где не будет места для христиан.

Лучшим подтверждением этому служат материалы судебного процесса, завершившегося оправданием Согомона Тейлеряна. Я, разумеется, не мог пропустить это событие и поехал в Берлин. После окончания процесса немецкое издательство “Политика и история” довольно оперативно опубликовало стенографический отчет о нем. Предисловие к отчету написал Армин Вегнер – офицер санитарной службы в армии генерала фон дер Гольца и военный корреспондент нескольких немецких газет. В 1915–1916 годах Вегнер служил в Месопотамии. В Турции Вегнер стал очевидцем кровавых злодеяний.

К своему письму я решил приложить отдельные выдержки из его предисловия в русском переводе. Мне представляется, они тебе когда-нибудь ещё пригодятся.

Вот посмотри: “Несчастье армянского народа – небывалое событие в этой войне, да и, пожалуй, во всей истории человечества. Совершенное здесь преступление было настолько чудовищным, что его эхо, потрясавшее даже во время войны, проникло через границы во все страны, но только не в сердце Германии. Даже когда после перемирия свидетели этих невиданных событий пытались призвать к ее совести, она, все еще ослепленная и оглушенная собственной болью, оставалась глухой к этим ужасам, соучастницей которых, пусть даже невинной, она бессознательно стала. И вот выстрел из пистолета неизвестного армянского студента, который сразил бывшего турецкого министра внутренних дел, и связанный с ним судебный процесс еще раз направил взоры всего мира и впервые взоры немецкого народа на самую кровавую страницу мировой войны, и правда стала очевидной: систематическое истребление целого народа младотурецким правительством. В удивительном повороте событий случилось так, что обвиняемый – страдающая и молчаливая жертва под тяжестью стоящих за его спиной фактов – невольно сам стал обвинителем, и на скамье подсудимых нет больше Согомона Тейлеряна, а есть обагренная кровью тень мертвеца, глубокое подтверждение того таинственного положения, когда виноват не убийца, а убитый! Но даже фигура Талаата-паши не дает постигнуть весь смысл этого судебного процесса. Оба – хрупкий армянский студент и широкоплечий турецкий государственный деятель – отходят на задний план перед ужасной бедой целого народа, уничтоженного почти наполовину. Народа, который поднимается из своих могил и простирает свои истлевшие руки против ужасов войны, против жестокости своего палача и еще раз с трибуны этого процесса кричит на весь мир о своем невыразимом горе”.

А вот ещё: “Сам Согомон Тейлерян – только символ, атом, в котором концентрируется боль третированной расы, в отчаянной самозащите совершившей свое возмездие. Его судьба похожа на судьбу его товарищей по несчастью, она одна из сотен тысяч, повторяющихся одинаково, с теми же мучениями и страданиями. Если бы автор этих строк также был приглашен свидетелем на этот процесс и мог выступить, он подтвердил бы все описанные на этом процессе события; они лишь частица того, что он видел сам и что действительно произошло. У меня нет желания повторять здесь эти факты. Это довольно часто делалось другими, в том числе мной, и о них ясно говорится в каждой строке этого сообщения”.

Или более обширный пассаж: “Не могут умалить ужасную несправедливость по отношению к армянскому народу все те резкие обвинения, которые выдвигают перед ним, чтобы найти причину всех ужасов в его собственном поведении. То, что армяне на русском фронте доносили о передвижениях турецких войск или что армянские солдаты перебегали к врагу, – может быть правдой. Ведь это вполне понятно после того, как десятками лет они подвергались жестокой эксплуатации со стороны своих господ и были вынуждены идти на это из-за бессовестных, неумолимых мер, применявшихся вплоть до начала мировой войны. Нечто подобное произошло с польскими и чешскими полками, однако никто у нас не подумал о том, чтобы наказать невиновных, скажем, сбросить все польское население Германии в Балтийское море или же обречь на замерзание чешское население Австрии на высокогорных перевалах, на ледниках Тирольских Альп.

Таким образом, нельзя простить преступление, совершенное по отношению к армянскому народу в целом. Если бы в цивилизованной стране истязали изобличенного убийцу, это назвали бы варварской жестокостью; насколько же хуже, когда это делается в отношении сотен тысяч невинных стариков, женщин и детей! А ведь они были сыновьями, матерями и отцами того самого армянского народа, о солдатах которого Энвер-паша еще несколько месяцев назад в известном месте заявил, что “они в высшей степени отличились на полях сражений, и их смелость и верность вызывали в турецкой армии огромное восхищение”. Тем не менее все снова и снова, даже после оправдательного приговора, пытаются оправдать совершенную несправедливость тем, будто депортация армянского народа была мерой, вызванной “военной необходимостью", за осуществление которой высшие органы не несли ответственность. Но можно ли забыть, что Малая Азия – территория, которая по своим размерам далеко превосходит немецкое государство? А как объяснить принудительную депортацию армянского населения из западно-анатолийских вилайетов, численность которого была слишком мала, чтобы представлять опасность, и которое мирно и безупречно трудилось на расстоянии сотен миль от театра военных действий? И разве американский посол Моргентау не предложил великодушным образом переселить в Америку выселенный из Турции народ? Разве недостаточно уже того факта, что турецкое правительство отклонило это предложение, чтобы показать, что так называемая необходимость военных мер, как правило, была предлогом при “поселении в пустыне", ничтожной формулировкой, чтобы скрыть самое кровавое преступление этого века, целью которого является полное уничтожение трудолюбивой и высококультурной расы?”

И наконец: “Это зрелище – торжество справедливости, когда мы видим, как, несмотря на кровавое злодеяние, человеку выносится оправдательный приговор, вопреки заключающемуся здесь противоречию. Так как этот оправдательный приговор означает прежде всего протест против политики, которая присвоила себе право обращаться с целым народом как с убойным скотом, даже хуже – как с бесчувственными камнями. Это нашло наглядное выражение в волнующих речах защиты и если, несмотря на редкое единодушие, с которым пресса приветствовала этот приговор, были возражения, что судьи и присяжные находились под влиянием своих чувств, то в оскорбительном характере этого утверждения было заключено печальное непонимание человеческой натуры.

Ведь то, что они в своей груди уделили место чувствам, достойно высокой похвалы, так как во время всех тех ужасных событий мы постоянно слышали, что всё решалось с позиции силы, в интересах государства или по военной необходимости, но никогда – человеческим сердцем! Политика или право, которые не продиктованы человеческим сердцем, являются лишь ложными названиями жестокости и жажды власти. Если даже Талаат был твердо убежден, что его мысли направлены только на благо своей страны – “любовь к отечеству", которая мнит себя вправе совершать такие ужасные злодеяния, – то зло не имеет ничего общего с действительными интересами народов, это не только неблагородное чувство, а кровавый фетиш, преступление”.

Меня потрясли заключительные слова Армина Вегнера: “Да, эта несправедливость была такой безмерной, что я могу без колебаний утверждать, что, если это правда, что страдание освящает человека, то армянский народ, даже если бы он не обладал упорным прилежанием, глубокой одаренностью и культурой, которые выделяют его, если бы у него был тот подлый характер, в котором обвиняют его враги, и пусть бы он даже совершил более низкие поступки, чем те, которые ему приписывают, – я говорю, что даже тогда этот народ был бы освящен на все времена – под сокрушительной силой его бесконечной боли, боли, которую он перенес!”

Дорогой Алеша! После этих слов так и тянет выбежать на какой-нибудь оживленный перекресток, взобраться на импровизированную трибуну и обратиться к ничего не подозревающей толпе: “Люди, знайте, что правда и справедливость – на нашей стороне. На нашей стороне и решение чрезвычайного Военного трибунала Османской империи, который 26 мая 1919 года приговорил к смертной казни главарей младотурецкого правительства (Энвера, Джемала, Талаата, Назыма) “за вовлечение Турции в войну и организацию массовых погромов армян в восточных вилайетах”. На нашей стороне и решение беспристрастного германского суда, оправдавшего Согомона, на нашей стороне и сотни материалов тех лет, свидетельствующих о сочувствии международного сообщества священному делу армянских народных мстителей…”

Дорогой Алеша! Нечто подобное я испытал, когда получил от тебя подборку журнала “Армянский вестник” за 1916–1918 годы. Московский армянский комитет, выпускавший его, был абсолютно прав: в то время российские армяне нуждались именно в таком органе печати. Поскольку жестокие преследования разбросали нас по всему свету, жаль, что не нашлось человека, который взвалил бы на себя непосильный труд распространения журнала. Я и мои дети сделали все возможное, чтобы газета, в редакции которой работает Ольга, периодически печатала стихи русских поэтов, откликавшихся на беды и муки нашего народа.

Особым успехом у женевских эмигрантов пользовались стихи Василия Немировича-Данченко “За что?”, “Маленькие поэмы”, “Песни об Армении”, “Весною”, “Молитва эмигранта”, ведь они пронизаны животрепещущей идеей – армянский народ стремится обрести национальную свободу и независимость, жаждет остановить погромы и избиения. Ты, конечно, знаешь, родом Немирович из Тифлиса, мать у него армянка, и он с детства дружит с армянами. На меня очень подействовало его стихотворение “Молитва эмигранта”: его герой помнит “чудесные сады” своей родины, но зверская сила сразила и свела в могилу многих мирных жителей, разорила их счастливые очаги. Вся страна стала “печальным саркофагом”. Как мне представляется, это стихотворение дышит заботой о человеке, воплощает мечту о национальной свободе. Автор готов разделить тяжелую участь многострадального народа. Я даже попросил Ольгу переслать Амалии особенно понравившиеся мне строчки. Вот они:

Армения! Ты слышишь ли набат?
Твои ли шелестят знамена издалека?
Прими меня, многострадальный брат,
Без злого ропота и позднего упрека…
Я весь остыл в холодной стороне.
Вдали я забывал тоску родимых песен
И мать, чья кровь горячая во мне…
И край, мой отчий край казался чужд и тесен…
Голгофою Армении родной
Явилось прошлое… И лучше мне, как брату,
Быть на кресте мучительном с тобой,
Чем мстительно кричать: “Распни ее” – Пилату…

Дорогой Алеша! Ты прав, утверждая, что армяне много раз по лености или глупости ошибались: мол, правда сама себя всегда докажет... Современная циничная и лживая действительность вновь и вновь подсказывает мне, что, к сожалению, такого не бывает и быть не может. Поэтому остаток жизни я, в меру своих знаний, сил и способностей, хочу посвятить защите фундаментальных прав нашего народа, как индивидуальных, так и коллективных. Искренне твой Вардан Бояджян.

И в заключение. Покамест автор описывал очередную веху в судьбе своего героя, французский сенат перенес голосование по упомянутому выше законопроекту на осень 2006 года. Как тут не воскликнуть: “Вот она, судьба армянина!”?

ПИСЬМА ДЕТЕЙ

Хронологию последних изменений в жизни Вардана мы проследим по письмам, которыми обменивались его дети. Вот одно из них, отправленное Ольгой старшей сестре:

Дорогая Амалия! Вот уже две недели, как наша семья (вернее, я и папа) переехали в Невшатель – небольшой городок, расположенный в северной части кантона Во, во французской части страны. Зимой папа заболел воспалением легких, перешедшим затем в хроническую форму. Врач приписал ему лечение серными и магниевыми водами Ивердона – термального курорта, расположенного на берегу озера Невшатель. Эти воды славятся своими лечебными свойствами. Результаты лечения настолько хороши, что, следуя советам врача, папа решил оставить Женеву и арендовал в Невшателе небольшой домик. Теперь, впервые после нашего отъезда из России, мы наконец-то заживем в нормальных условиях.

Бюзанд, однако, к нам не присоединился. Он по-прежнему снимает нашу женевскую квартиру, но не один, а с Дианой, своей университетской однокурсницей. Она итальянка, художница, декоратор в женевском Большом театре, расположенном в старом городе рядом с музеем, консерваторией и университетом. Бюзанд мечтает открыть салон-студию, где выставлялись бы на продажу полотна его подруги.

А вот Мурад от нас далеко. После окончания политехнического института он сразу же уехал в США. Пишет, что обосновался в Детройте – автомобильной столице Америки, его взяли механиком на один из заводов “Форд Мотор Компани". Комнату он снял в доме, где с ним соседствуют три русские семьи, есть с кем поговорить на родном языке. Папа бы рассердился – для него-то родной язык армянский и только армянский. Но мы выросли в России, учились по-русски, а сейчас армянский и вовсе отодвинулся в нашей жизни на третье место. Что поделать, эмиграция диктует свои поправки...

На всякий случай посылаю адрес Бюзанда, но папа советует тебе воздержаться от переписки. Думаю, советы ни к чему, ты сама понимаешь всё лучше нас...

Дорогая сестричка! Как вам удалось пережить голод в Крыму? Теперь у папы новая идея: он собирается предложить вам подумать о переезде в Ереван. Узнал, что по приглашению правительства советской Армении в Ереван перебираются видные армяне, деятели культуры и искусства. Думает, что на родине вам будет гораздо спокойнее. Подумайте об этом. Кстати, тогда и армянский станет для вас по-настоящему родным языком. Поцелуй моих племянников. Любящая тебя Ольга.

7 сентября 1923 года. Женева.

Через два дня Ольга отправила письмо в Детройт.

Дорогой Мурад! Два дня назад я написала Амалии. Они в Крыму пережили ужасные годы. Когда мы узнали подробности, папа места себе не находил. Прямо на глазах он сильно похудел и состарился. Таким я его видела только после возвращения из Берлина. Его статья “Глазами очевидца” о суде над Согомоном Тейлеряном наделала здесь много шума. Показывал ли ты ее своим друзьям и какова была их реакция? Напиши...

Я уже писала тебе, что после университета пошла устраиваться в одну из здешних русских газет. В редакции мне попала в руки статья “Большевистский террор в Крыму” Даниила Самойловича Пасманика, одного из редакторов парижской эмигрантской газеты “Общее дело”. Не имея никаких сведений об обстановке в Крыму, мы с папой залпом ее прочли. Лучше бы не читали. В ней говорилось о том, что “размеры большевистского террора в Крыму после ухода генерала Врангеля превзошли все предвидения, и Крым получил название всероссийского кладбища. Так сколько же было уничтожено и замучено красными? Давая показания лозаннскому суду, писатель Иван Сергеевич Шмелев сообщил, что в Крыму, по сведениям, которые он собирал самым тщательным образом, большевики расстреляли или убили другими способами (вешали, зарубали шашками, топили в море, разбивали головы камнями и т.д.) больше 120 тысяч мужчин, женщин, старцев”.

Прочитав эти строки, папа потерял покой и специально отправился в Лозанну чтобы встретиться с Иваном Сергеевичем. Шмелев рассказал ему, что приехал в Крым в разгар “красного террора" в поисках пропавшего сына и пережил там голод, возникший из-за ужасной засухи 1921 года, нашествия саранчи и ливней 1922 года. К этим поистине библейским катаклизмам добавились несколько лет военных действий и последствия политики военного коммунизма с ее непосильной продразверсткой. Шмелев же передал папе копию записки, составленной членом Комитета помощи голодающим Крыма Георгием Петровичем Сорокиным. Чтобы ты представил себе жуткую обстановку, в которой оказались наши родные, приведу небольшой отрывок из этой записки:

“Вид у изголодавшихся ужасный, особенно тяжело смотреть на детей, у которых в большинстве нет родителей. Нехватка в этих местах абсолютно во всем. Продовольствия мало, нет мануфактуры, у каждого ребенка или взрослого одна смена белья, нет жиров (и еще чего хуже, татары умирают с голоду, а свинину есть отказываются). Совершенно нет мыла, что способствует развитию эпидемий. На одной кровати и под одним одеялом лежат по семь человек детей, которые заражаются друг от друга болезнями, пачкаются один от другого в испражнениях. Постельного белья нет совершенно, одной пеленкой (из мешка) вычищают несколько детишек. На вопрос: есть ли надежда на выздоровление детей, мне ответили, что хорошо бы было, если у них осталось 50%, так как детей нужно кормить не менее четырех раз в день, а у нас есть продовольствия только на один раз в день, и то не в достаточном количестве и не того качества, что необходимо больному”.

Помнишь наш последний вечер в Армавире, когда Амалия с мужем и детьми пришли проститься с нами? Как подумаю, что на месте несчастных, о которых пишет Сорокин, могли оказаться наши племянники, у меня подкашиваются ноги. А помнишь, как тогда Бюзанд в каком-то страстном порыве восклицал: “Мы всегда будем с вами! У вас не будет лишений ни в чем, мы будем помогать вам, а потом сделаем племянников своими наследниками”?

Сравнивая нашу безбедную жизнь в Швейцарии, да и твою в Америке, с тем, что перенесла Амалия и ее дети, я все время думаю о нашем неоплатном долге перед ними. Не видя никаких других реальных путей помочь им, папа предложил Амалии подумать о переезде в Армению, куда по приглашению армянского правительства переехали из России уже широко известные Мартирос Сарьян и Александр Таманян. По его сведениям, аналогичное приглашение получил и Александр Спендиаров. Обнимаю тебя. Ольга.

9 сентября 1923 года. Женева.

А вот одно из писем, которыми периодически обменивались братья:

Дорогой Мурад! Наконец в нашем роду появилась первая племянница. Три дня назад у Ольги родилась дочь – Грета Гарц. Кто бы мог подумать, что твой скромный однокурсник, изредка навещавший нас в пансионате в Цюрихе, уже давно был влюблен в нашу сестричку и наконец сделал ей предложение. После свадьбы они поселились в Каруже – одном из районов Женевы, недалеко от дома, где жили наши крестные. Людмила Владимировна, как всегда, деятельно участвовала в поисках подходящей квартиры для молодоженов. После смерти Ольги Васильевны, в декабре 1924 года (кстати, во время ее похорон я зачитал среди прочих телеграмм с выражением соболезнования и твою), Людмила ушла из Музея часов, предварительно устроив туда сына. Владимир с отличием окончил местную коммерческую школу и подумывает открыть свое дело. Между прочим, я предложил ему сменить меня в магазине-студии моей Дианы, потому что меня давно тянет заняться коллекционированием и продажей старинных автомобилей, но он отказался. Кстати, Людмила купила вблизи от дома на площади Каруж небольшую книжную лавку и торгует в основном русскими книгами.

Недавно по инициативе швейцарских благотворительных и гуманитарных организаций в окрестностях Женевы поселили группу армянских сирот и назвали это место “Армянским очагом". Открыли там школу, а папу пригласили преподавателем родного языка. Теперь он трижды в неделю ездит туда и обратно. Кроме него, к преподаванию привлекли психологов из знаменитой Женевской школы педагогики и психологии – чтобы устранить у детей, переживших резню, стрессовую нагрузку.

Однажды, прогуливаясь с Дианой в окрестностях Женевы, мы подошли к месту, где Рона и Арва, соединившись, вместе впадают в озеро. Это зрелище неизменно притягивает путешественников. Туда же учитель-психолог привел группу армянских сирот. Вода Роны замечательно чиста и прозрачна, в Арве же, наоборот, серая, тусклая, грязная. И довольно долго два течения, уже вроде бы слившись, резко отличаются друг от друга. В одном русле текут две реки, с одной стороны голубая, сверкающая Рона, с другой – серая, мрачная Арва, и между ними обозначена резкая граница. На некотором пространстве они текут как бы порознь. Затем постепенно сливаются, и сероватый оттенок переходит на голубые воды Роны.

Учитель пытался объяснить, почему она так долго сохраняется прозрачною, не смешиваясь с соседним течением: исток находится на высоте десяти или одиннадцати тысяч футов на ледяной вершине, и его беспрерывно питает тающий ледник, который, в свою очередь, питается вечными снегами. Зарождаясь на этой высоте и пополняясь постоянно водою ледника, река быстро несется вниз, пересекает Швейцарские Альпы и Женевское озеро и течет дальше. В этом – тайна ее чистоты, остающейся первозданной и в непосредственном соседстве с грязной водой. Психолог подытожил, что наша жизнь также должна проистекать с высокой вершины Божьей Горы и постоянно насыщаться свежими притоками.

Я рассказал об этой встрече отцу, и он с огорчением заметил: “К сожалению, с тех пор, как мы эмигрировали, мой источник иссяк. Ваша мама не простила, что я предал Амалию с детьми. Она обижена на меня. Видимо, я силой должен был увезти вашу сестру в Швейцарию”.

Кстати, папу в последнее время все чаще и чаще привлекают к подготовке правовых документов для Нансеновского комитета. Инициатором этого дела стал Серафимов Борис Саввич. Прежде он был третьим драгоманом посольства России в Константинополе, а в 1917 году его прикомандировали к миссии в Берне. Очень рад за папу – на склоне лет ему наконец-то представилась возможность поработать по своей основной специальности. Прошу тебя, пиши ему почаще. Мы всю жизнь ощущали на себе его отеческую заботу и видим, как тяжело он переживает отсутствие вестей от Амалии и от тебя. Но если молчание Амалии понятно, то твое, дорогой мой, совершенно непростительно. И не ссылайся, пожалуйста, на исключительную занятость. Всегда можно выкроить десять минут и написать отцу несколько слов. А может, и семьей ты до сих пор не обзавелся из-за занятости? Фотография, приложенная к твоему последнему письму – ты на пикнике, а вокруг тебя устроились на газоне сразу три девушки, – эта фотография наводит на размышления. Все три смотрят на тебя такими влюбленными глазами, что тебе надо бы поскорее выбрать одну из них. Мне лично понравилась девушка с короткой стрижкой (крайняя справа). Напиши, что ты думаешь по этому поводу. Обнимаю тебя. Твой Бюзанд.

4 ноября 1925 года. Женева.

ВАРДАН

Приступая к рассказу о последних годах жизни Вардана Бояджяна, автор просит у читателя прощения, поскольку во второй раз сознательно прерывает повествование. Причины, заставившие его отклониться в сторону, таковы.

Автор уже несколько дней пребывает под впечатлением эссе Левона Эйрамджянца (“Голос Армении”, 23 мая 2006), опубликованного с редакционной преамбулой: “Русско-турецкий договор 16 марта 1921 года. Новые версии в значении региональной политики в жанре политического памфлета. Русско-турецкий договор (РТД) 1921 года, известный больше как “Московский", в силу остроты политического содержания в советское время и последующие годы оставался одним из наименее исследованных историками и политологами международных документов. Значение договора в ракурсе советских, а позже армянских и российских, а также армяно-российских совместных внешнеполитических интересов сопоставимо с Брестским договором или проблемой Южно-Курильских островов, а в эмоциональном звучании – с вопросом о принадлежности Аляски и Крымского полуострова”.

Актуальность работы Эйрамджянца особенно возрастает “на фоне намечающегося достаточно жесткого курса США и объединенной Европы на всестороннее “отторжение" Армении от ее традиционной пророссийской ориентации, а также заметных попыток на нынешнем этапе республиканской администрации США обособления, и если не изоляции, то ограничения влияния России на международной арене в целом, в том числе в регионе Закавказья”. Предлагается “упредить и направить в нужное русло политический потенциал этого договора”, поскольку “в арсеналах западных политических технологий Московский договор может стать тем опасным стержневым рычагом, который ранее без особых усилий оторвал Прибалтику от России путем организации, надо признать, добротной в профессиональном смысле информационной и соответствующей другой работы с использованием секретных Приложений к Договору Молотов–Риббентроп.”

Так о чем же говорится в самом эссе, озаглавленном “25 лет истекли 16 марта 1946 года”, и что именно заставило автора на время забыть о судьбе своего героя? Итак, 16 марта 1921 года в Москве был заключен Русско-турецкий договор, по которому от Армении в пользу Турции и Азербайджана отторгались три провинции. Осенью 1921 года на основе Московского договора был заключен “четырехсторонний Карсский договор между Турцией, Арменией, Азербайджаном и Грузией, который является отредактированной выжимкой Московского договора. Подписание Карсского договора вполне логично потому, что договор с Турцией был подписан от имени России и формально еще не имел отношения к странам Закавказья”.

И далее: “Главными статьями договора являются: первая, по которой Батумская область отходит от Турции Грузии, “советизирует" ее, создает иллюзию “непозорности" соглашения для молодой советской страны и в известной степени обеспечивает “реноме" молодого большевистского правительства. Вторая статья: Турции отходят Карсская и Сурмалинская провинции Армении с горой Арарат; третья: под протекторат Азербайджана передается армянская провинция Нахичеван. Таким образом, за счет Армении были удовлетворены аппетиты Турции, Азербайджана и Грузии”.

Все, о чем говорилось выше, было хорошо известно как автору, так и всем патриотам, душой болеющим за свою родину. Так в чем же сенсационность цитируемого эссе? Оказывается, “анализ исторической ситуации начала века, международного политического значения и дипломатических последствий, а также юридическая редакция и стилистические особенности достаточно уверенно указывают на существование неких условно “секретных протоколов", возможно, в виде приложений или отдельных дополнений, позволяющих увидеть этот документ в завершенном, в своей логике и охвате проблем, виде. Важным обстоятельством, определяющим настоятельную необходимость нового изучения договора, является наличие убедительных и самодостаточных исторических фактов, свидетельствующих о том, что договор был заключен на определенное время, а именно – на 25 лет, что в логике наших подходов наряду с другими важными вопросами оговорено в “секретных протоколах”.

Далее Левон Эйрамджянц анализирует многие исторические документы, события и факты. Вот, к примеру, отрывок, имеющий непосредственное отношение к моему герою. Оказывается, “в 1925 году посол РСФСР в Высокой Порте Виноградов в официальной ноте потребовал денонсации Русско-турецкого договора 1921 года, сопровождая “столь нетрадиционное в международной практике поведение" заявлениями о готовности России осуществить ее в одностороннем порядке. При этом, по турецкому (!) же источнику, посол Виноградов в устной беседе в МИД объясняет: “Мы не можем ждать 25 лет и подписали РТД потому, что тогда мы были слабы". А теперь “мы сильны и требуем восстановления границ Армении". На что немедленно реагирует один из известнейших государственных деятелей Турции того времени Исмет Иненю: “Новой стране необходимо придерживаться своих международных обязательств, а через 25 лет Турция, конечно же, возвратит эти территории" (???).

Другие отрывки, подтверждающие правильность логических предпосылок Эйрамджянца, автор опускает. Довольно и того, что цитируемая публикация произвела эффект разорвавшейся бомбы, по крайней мере, на автора и его друзей. Буквально на следующий день с этим эссе можно было ознакомиться и в Интернете. Сенсационные сведения, сообщенные Эйрамджянцем, как представляется, при правильной их “раскрутке” могли бы иметь судьбоносное значение для окончательного и справедливого решения Армянского вопроса. Для читателей, которые заинтересуются работой Эйрамджянца, сообщим ее электронный адрес: http: //www. armtown. com/news/ru/gol/20060523/200605...

Если бы моему герою стало известно, что существуют взрывной силы “секретные протоколы”, то и остаток жизни он отдал бы делу, которому посвятил всю свою творческую, научно-педагогическую и дипломатическую работу, в данном случае внес бы посильную лепту в рассекречивание тайных документов. Но это предположения. На деле же Вардан был от души признателен бывшим коллегам за то, что его не забыли и привлекли к серьезной работе.

Вот что сказано об этом в письме Алексею Карповичу Дживелегову, датированном 12 декабря 1928 года:

Дорогой Алеша! Ты получишь это письмо по проверенному каналу, так что буду предельно откровенен. Занят сейчас созданием правового поля, без чего не решить проблем русских эмигрантов в Швейцарии. Когда меня привлекли к этой работе, я благодаря усилиям Людмилы Владимировны был уже достаточно просвещен. Дело в том, что в немецкой части Швейцарии в конце прошлого столетия существовал крупный регион, где селились политические беженцы. Он пользовался репутацией “второй России". Русские политические эмигранты тогда, как и я теперь, жили за счет литературного труда, частных уроков и т. д.

К работе специально созданного совещательного комитета меня привлек Борис Саввич Серафимов. Он же познакомил меня с Константином Николаевичем Гулькевичем, бывшим советником российского посольства в Турции. После 1920 года Гулькевич – помощник Нансена по делам русских беженцев. Мы готовили правовые документы по расселению и трудоустройству, репатриации и урегулированию статуса беженцев. Пo нашим рекомендациям совещательный комитет установил субсидиарный, иными словами, факультативный, вспомогательный характер паспорта. Это облегчало конкретное решение вопросов в каждом отдельном случае, ибо положение беженцев в разных странах было различным. В итоге пришли к следующему: получать или не получать паспорт, который облегчал получение виз и трудоустройство, обусловливалось свободным волеизъявлением беженцев. Но нансеновские паспорта не решали всех проблем с юридическим положением беженцев, и очередная Ассамблея Лиги Наций на основании отчета Верховного комиссара постановила – необходимо созвать Международную конференцию и урегулировать на ней статус беженцев. На эту конференцию съехались представители 15 заинтересованных стран, а также российский и армянский юристы-эксперты. 30 июня 1928 года было подписано Межправительственное соглашение о юридическом статусе русских и армянских беженцев (это была последняя попытка моего героя по мере сил облегчить многострадальную судьбу своего народа. – С.К.).

Дорогой Алеша!

Я уже писал тебе, что Амалия с семьей перебралась в Армению. Они приехали в Ереван вслед за Александром Афанасьевичем Спендиаровым, которого пригласило правительство республики, и на первых порах поселились неподалеку от него. Ее муж работает в часовой мастерской, то есть по специальности, а мои внуки заканчивают учебу в строительном (старший) и горном (младший) техникумах. Едва лишь Амалия обосновалась в Ереване и сообщила мне свой адрес, я пригласил ее на два месяца в Швейцарию.

Соответствующие документы она адресовала в Государственное акционерное общество “Советский турист” (ГАО “Совтур”), но оттуда до сих пор ни слуху, ни духу. Я очень прошу тебя навести справки и, если возможно, походатайствовать за нее. Если ей разрешат выехать, это скорее всего будет наша последняя встреча: мое хроническое воспаление легких все больше и больше дает о себе знать. Если бы не моя болезнь, я бы сам попытался осуществить свою затаенную мечту – поехать в Армению и увидеть ее своими глазами.

Не хочу заканчивать письмо на грустной ноте. Заранее благодарю и прошу прощения за причиненное беспокойство. Искренне твой В. Бояджян. Женева.

АМАЛИЯ

Стоял хмурый апрель 1929 года. Дул порывистый ветер, деревья гнулись, и дождь капал слезами отчаяния. Так же пасмурно было на душе у Амалии. Прошла молодость. Пролетели тяжелым кошмаром революционные годы...

Получив от отца приглашение погостить в Швейцарии, она заполнила все необходимые анкеты и, не надеясь на удачу, переслала в столицу. И вдруг телеграмма от Алексея Карповича, а следом и письмо из “Совтура” – приезжайте в Москву для оформления выездной визы. И вот она прильнула к окну вагона, поезд медленно приближается к вокзалу, а столица державы, судя по предместьям, оставляет впечатление съёженного, грязного, скупого и мрачного города. Сердце Амалии бешено колотилось при мысли, что она скоро встретится с отцом, братом и сестрой. Пятнадцатилетняя несбыточная мечта переросла в горячее нетерпение.

Еще не было семи утра, когда поезд “Тбилиси–Москва” с прицепленным к нему ереванским вагоном медленно вытянулся вдоль длинного перрона, вздрогнул напоследок и замер. В шумной и подвижной толпе Курского вокзала, в круговороте встречающих и прибывших Амалия не сразу разглядела Алексея Карповича. Зато он мигом узнал в статной, со вкусом одетой даме лет на вид около тридцати пяти то юное создание, которому в дни его пребывания в Армавире едва минуло шестнадцать. Тогда он сделал ей комплимент, заставивший девушку густо покраснеть: “Ваша красота, Амалечка, замечательна во всех отношениях и в любой частности”. Он запомнил ее безупречный цвет и правильные черты лица, осанку, красивые ноги и руки и сказал Вардану, что всё в его старшей дочери отмечено печатью особой породы и даже совершенства. Её большие миндалевидные глаза отличались отменной чистотой; когда они неожиданно вспыхивали, казалось, это луч солнца озаряет её красивое лицо. Проницательный взгляд гостя подметил, что чаще всего в них таилась неуловимая печаль, и опущенный взгляд прикрывали длинные ресницы. Благородная сдержанность, и достоинство, и не по годам рассудительная натура создавали иллюзию взрослости, но временами какие-то совсем еще детские черты выдавали раннюю, неоперившуюся юность. Вардан объяснил это тем, что после смерти Натальи на плечи дочери легли все женские заботы многодетного дома.

С вокзала ехали на автобусе. Амалия крутила головой, рассматривая умытую дождем и давно проснувшуюся Москву. Ей казалось, она уже видела все это когда-то – может, во сне, а может, в юношеских фантазиях. Гостью в семье Алексея Карповича встретили со всем радушием. Жена Евгения Николаевна и внучка – дочка старшей дочери Маргариты, – которых Амалия знала только по фотографиям и по рассказам отца, показали ей большую квартиру, включая комнату для гостей, и не мешкая усадили завтракать. Но главный сюрприз ожидал Амалию днем: в “Совтуре” быстро и без волокиты, на которую она настраивала себя, выдали необходимые документы и порекомендовали ехать в Швейцарию через Берлин.

Через пять дней она уже обняла отца. И вечером в уютном домике на тихой улице Невшателя семейство Бояджянов было, можно сказать, в полном сборе. Кроме уехавшего за океан Мурада, присутствовали и глава семьи, и приехавшая из Армении старшая дочь, и Бюзанд с женой, и Ольга с мужем и двумя детьми – четырехлетней Гретой и двухлетним Рудольфом. Таким образом, за пятнадцать лет семья моего героя выросла с восьми человек до двенадцати и после его кончины держалась на уровне одиннадцати человек до тех пор, пока не повзрослели и не переженились дети Амалии и Ольги. Вот как Ольга в очередном письме в Детройт описала приезд сестры:

Дорогой Мурад! Вчера, в четверг, 30 июня 1929 года, наш отец помолился за свою ненадолго воссоединившуюся и вновь распавшуюся семью и благословил ее. Мне хочется верить, что в те минуты и ты что-то почувствовал, и тебя коснулся дух уюта и тепла, который некогда царил в нашей семье.

Даже не знаю, с чего начать. Два месяца, покамест у нас гостила наша сестричка, промелькнули так быстро, что я не успела толком прочувствовать ее повествование об ужасах, испытанных ею и ее семьей. Отрывочные сведения о ситуации в России, которые изредка доходили до нас, не идут ни в какое сравнение с чудовищной действительностью, возникающей из рассказов Амалии. Слава Богу, что все уже позади: сыновья у нее выросли, получили среднее образование и учатся дальше. Помнишь ее детей на фотографии, полученной нами через год после переезда в Швейцарию? Маленький Грант на ней почему-то был наряжен в девичье платье и на самом деле напоминал девочку. А теперь передо мной фотография, сделанная перед самым отъездом Амалии из Еревана. Аркадий здесь запечатлен со своими сыновьями. Видел бы ты, какие они статные и красивые, наши племянники! Фадей – копия Аркадия, а Грант унаследовал красоту Амалии. Посылаю тебе групповое фото, снятое в Цюрихе, куда мы приехали с Людмилой Владимировной и Владимиром проведать могилы наших крестных. Убедись воочию – наша старшая сестра действительно красива. Когда мы знакомили Амалию со Швейцарией и ее достопримечательностями (мне пришлось оставить детей под присмотром свекрови), то, где бы ни появились, сестра тотчас оказывалась в центре внимания всех мужчин.

Мысли у меня в голове так и скачут, я никак не могу сосредоточиться. По-моему, самое важное – это наш отец. Едва Амалия вошла в дом, он сразу, в мгновение ока помолодел и забыл о своих болячках. Господи, как он пытался угадать каждое ее желание, любую прихоть! Все мы чувствовали себя виноватыми перед ней, но мы, конечно, не казнили себя, как отец. Но дни проходили, отъезд Амалии близился, и папино настроение постепенно вновь ухудшалось. Под конец у него даже не хватило сил поехать на вокзал. А за несколько дней до этого у них, папы и сестры, состоялся серьезный разговор. Он предложил ей остаться в Швейцарии. Амалия отказалась, потому что, во-первых, не представляет, как можно бросить детей, а во-вторых... Если б она даже могла их бросить, их из-за нее ждали бы в Армении крупные неприятности. Когда она пересказывала мне разговор с папой, я обратила внимание – дальнейшая судьба мужа сестру абсолютно не волновала. На мой прямой вопрос Амалия ответила примерно так:

“Мне очень жаль, что в свое время не прислушалась к папе, он ведь всегда был против нашего с Аркадием брака. Хотя, если уж начистоту, я была слишком сильно влюблена в него. Попытайся даже папа помешать нам, у него бы все равно ничего не получилось. Только теперь, спустя двадцать лет совместной жизни, я разглядела в муже те отрицательные черты, которые папа почувствовал интуитивно”.

Рассказ Амалии о многолетних наблюдениях за мужем еще больше поднял ее в моих глазах. Приведу тебе кое-что по памяти:

“За двадцать лет Аркадий ни разу не позволил увидеть, что творится у него на душе, ни разу не приоткрыл, что таится за его насмешливым взглядом. Сперва я объясняла это разницей в возрасте и его прежними связями с женщинами, которых он и не скрывал. Теперь-то я понимаю, он с первой нашей встречи изучал меня, как изучают через лупу крохотный полевой цветок. Увеличительное стекло заставляет его, утратив незначительность, вырасти до размеров и важности роскошного питомца оранжерей. Но сам он, изучая меня, сохранял всегдашнюю непроницаемость. Прежде его лицо неизменно выражало любовь и привязанность, но после вашего отъезда он резко переменился. Я едва узнавала его: вся его любезность, вся непроницаемость исчезли, растаяли, как иней на траве. Поначалу я чувствовала себя без отца за спиной беспомощной, и, воспользовавшись этим, он смотрел на меня так, словно смотрит сквозь меня, словно я не достойна, чтобы меня понимали, словно я существо, лишенное души, принадлежу к иному, низшему виду и потому не представляю никакого интереса. Его лицо не оставляло сомнений – это его окончательный вывод, такой определенный и бесповоротный, что в нем – вся его сущность, он именно таков, это и есть он.

Оказалось, муж искренне и глубоко презирает женщин. Папа наш просто мудрец, он ведь сразу же разглядел в нем эту черту... Теперь я часто спрашиваю себя: неужели его воззрения разделяют и другие мужчины, неужели такими же вырастут и мои сыновья, неужели и вправду я и все мы, женщины, так безропотны и беззащитны, как думают о нас они? За братьев я, правда, спокойна: папа всю жизнь был для них примером настоящего мужчины.

Самоуверенность мужа, его полная, абсолютная убежденность в своей правоте угнетала меня, и я по неопытности поддалась ей. И была по сути раздавлена и уничтожена. Сознательно прощала ему все, оправдывая свои унижения детьми – их надо было накормить, одеть, обуть, дать образование. Одна я бы не справилась с этим, тем более что – нельзя не отдать Аркадию должное – для него интересы семьи всегда были на первом месте. В самых тяжелых ситуациях, а их было много, он думал не о себе, а о нас. Но только в тяжелых ситуациях. А до того, как начались все эти ужасы, и сейчас, когда жизнь кое-как наладилась, он очень тяжёл. Здесь, в Швейцарии, пообщавшись с вами, мои родные, я почувствовала прилив духа. Вернувшись домой, я предстану совсем иной и докажу ему, что он – бездушный сухарь, без жизни, в своем отвратительном высокомерии отрицающий такие привычные нам с детства понятия, как душа, достоинство, свобода. Это мерзко, что он видел и доныне видит во мне только красивую куклу, обязанную его обслуживать и созданную для этого.

Теперь в душе у меня мучительно борются друг с другом желание бросить ему все это в лицо и сознание, что препираться с мужем пошло, унизительно и глупо. Подумать только, мы прожила с ним бок о бок столько лет, а глаза у меня открылись только недавно!

Снова пообщавшись с родными, я сделала для себя открытие великой важности, получила ключ ко многим загадкам, поняла, в чем она, безысходность моего замужества. Если Аркадий и впрямь тайно меня презирает, единственное ответное чувство, которого в таком случае достоин этот узколобый слепец и сухарь, – то же самое презрение. Я, конечно, отлично сознаю, что оно мало на него повлияет. Своих убеждений он не изменит, слишком надежно они ограждены рассудочным унылым сознанием собственного превосходства. Он навсегда укрылся за этими порочными стенами, и штурмовать их бесполезно”.

Дорогой Мурад! Уверена, тебя огорчили и удручили откровения Амалии. Мне тоже очень жаль нашу сестричку, которая во имя детей возвращается к нелюбимому мужу. Чтобы не огорчать папу, я, естественно, ничего этого ему не рассказала. Но он у нас так мудр и проницателен, что наверняка догадался обо всем сам. Я вижу это по нему. Даже мои дети, совсем ещё крохи, почувствовали мрачное настроение дедушки и ведут себя в его присутствии тише воды, ниже травы. Напиши папе, порадуй его своими успехами. Обнимаю тебя, твоя Ольга.

О том, как сложилась дальнейшая судьба Амалии после возвращения из Швейцарии, рассказано в ее письме на имя Мурада Вардановича Бояджяна в феврале 1948 года. Это письмо переслал ему Мурад Шмавонович Бояджян из Фрезно, вернувшийся накануне в США из Армении. К письму Амалии он приложил свою записку:

Дорогой г-н Бояджян! Пересылаю вам письмо вашей сестры, в доме которой в Ереване мы имели счастье прожить целых шесть месяцев. Вот краткая история нашего знакомства.

В Армению мы репатриировались летом 1947 года, воспользовавшись тем, что после Второй мировой войны советское правительство разрешило вернуться на родину тысячам рассеянных по миру армян. Вы, может быть, слышали, что за 1946–1948 годы в Армению прибыли 150 тысяч человек из США, Франции, Ливана... Это была не первая волна репатриации, ведь еще в 1921–1940 годах сюда перебралось 75 тысяч армян.

Каково же было наше удивление, когда прямо на перроне Ереванского вокзала нас встретили ваша сестра с мужем и, не дав опомниться, увезли к себе. Оказалось, что вот уже полтора года она периодически наведывалась в Комитет по репатриации зарубежных армян и просматривала списки прибывающих из США. Однажды, увидев наши фамилии, приняла меня за своего младшего брата, несказанно обрадовалась и начала готовиться к встрече. Ее не смутило, что у нас с вами разные отчества. Они с мужем решили, что случилась ошибка, так как у нас совпали не только имя и фамилия, но и год рождения.

В первый же вечер всё встало на места. Мы даже не родственники. Мои родители из Киликии. На французском пароходе им чудом удалось уехать во время резни во Францию, а оттуда в Америку. Всю жизнь я мечтал жить в Армении, и когда представилась возможность, мы с женой не ломали себе голову. Мы благодарны судьбе, что она свела нас с вашей сестрой. Увы, пожив в Ереване и поговорив с теми, кто репатриировался раньше, мы поняли, что на родине у нас нет перспектив. Ссуда на постройку собственного дома в пригороде, где селятся выходцы из Киликии, чересчур мала. И вообще строить дом – это удовольствие не для нас. По профессии я винодел, очень далек от строительства, но главное в другом. И мне, и жене перевалило за пятьдесят, у нас нет детей, и начинать всё с нуля не имеет смысла. Во Фрезно у меня остались две сестры, и нам удалось с их помощью вернуться в Америку.

Г-н Бояджян. Мы никогда не забудем радушие и гостеприимство, которое оказали нам ваша сестра и ее муж. Мы готовы встретиться с вами в любое удобное для вас время и ответить на все интересующие вас вопросы. С наилучшими пожеланиями М. Бояджян. Фрезно. Калифорния.

Получив столь неожиданную весточку и внимательно прочитав письмо сестры, Мурад очень пожалел, что не поехал в свое время в Швейцарию и не повидался с ней. На него подействовал порыв Амалии, ее помощь его незнакомому тезке. Сестра написала ему в ученической тетрадке и подробно рассказала об изменениях, которые произошли в ее семье за восемнадцать лет, минувших после ее поездки в Швейцарию. Мурад не любил писать, однако тут посчитал своим долгом немедленно информировать брата и младшую сестру о том, как обстоят дела у старшей, оставшейся за железным занавесом.

О судьбе Амалии, ее детях и внуках – мой следующий рассказ.

ДЕТИ И ВНУКИ АМАЛИИ

Когда, отказавшись остаться в Швейцарии, Амалия возвратилась в Ереван, она пережила глубокий душевный кризис. Главные испытания были позади: на ней больше не лежала ответственность за безопасное будущее детей, за экстренные решения, от которых иногда зависела жизнь. Тут-то Амалия и почувствовала себя вдруг совершенно обессиленной и страшно одинокой.

Мало того, что в годы гражданской войны она перенервничала и нечеловечески переутомилась, она вдобавок испытала тяжелый стресс из-за разлада в семье. Амалия перестала понимать мужа, которого чем дальше, тем больше тешила мысль, что он во всем и всегда прав, и который полностью переложил воспитание детей на ее плечи. Его часовая мастерская находилась на тогдашнем центральном рынке (позднее там возвели двухзальный кинотеатр “Россия”), и, возвращаясь домой, Аркадий ежедневно нагружался базарной снедью, плотно обедал и заваливался спать. Никакими другими житейскими заботами он себя не утруждал.

Около полугода они прожили в хибаре, стоявшей во дворе Александра Афанасьевича Спендиарова. Композитор знал Амалию еще девочкой, и нечастые беседы с ним за чашкой кофе скрашивали унылое ее житье. Потом на деньги, вырученные от продажи феодосийского дома, семья купила небольшой домик на улице, связывавшей центральный рынок с железнодорожным вокзалом. Здесь они провели без малого двадцать лет. Под окнами с раннего утра до ночи дребезжал трамвай, и этот шум становился с возрастом непереносимым. В конце концов она заставила Аркадия обменять дом на две комнаты близ Театра оперы и балета (позднее там соорудили озерцо, Севан в миниатюре, названное Лебединым). В этой квартирке Амалия и скончалась в 1951 году, прожив на свете неполных шестьдесят лет; ее, как и отца, свел в могилу рак легких. Вот как описала Амалия свое житье-бытье в Армении; это то самое письмо, которое переслал Мураду его тезка, несостоявшийся репатриант.

Дорогой Мурад! Твоя старшая сестра стала здесь в последнее время всеобщим посмешищем: все вокруг, включая твоих племянников и их жен, тычут в меня пальцами, поскольку я приютила совершенно незнакомых людей, уступила им свою спальню, кормила, поила, водила по родственникам и т.д. Я и сама не могу толком понять, что со мной происходит. Скорее всего сказалась моя застарелая тоска по всем вам и по тебе в частности, по брату, не соизволившему приехать и повидаться с сестрой, увидеть которую – это было ясно – больше не выпадет ни единого шанса...

Ольга показала мне тогда твои первые письма из Америки. Со многим я не согласна. Но в одном ты, безусловно, прав: эмиграция – великая трагедия армянского народа, потому что, теряя родину, он вынужден отдавать весь свой ум, все свои таланты чужой стране, чуждому окружению.

Упрощать проблему не стоит, она очень серьезна и, я бы сказала, коренится в нашем национальном характере. В чужую страну мы приезжаем такими, какими были дома. Но в эмиграции люди – как на войне, хорошие становятся лучше, дурные – хуже. Тому масса примеров. Не знаю, как ты, но и Ольга, и Бюзанд нашли себя в Швейцарии, обзавелись семьями и живут полноценной жизнью. Предполагаю, в первые годы ты еще плохо ориентировался в американской жизни. Отсюда и пессимистические настроения, которыми проникнуты те твои письма. Мне кажется, поначалу ты отторгал всё, что увидел: американский уклад, американский темп жизни, американские нравы. Потом ты втянулся в этот темп понял, что к чему, произошла адаптация к среде, и всё вокруг стало вдруг замечательным, всё начало нравиться, ты почувствовал себя гражданином великой страны, позволяющей жить в достатке и сполна реализовать свои задатки.

Примерно так же рассуждают мои гости, собравшиеся вернуться в Америку. Увидев нашу действительность, они теперь обивают пороги Комитета по репатриации, умоляя выпустить их обратно. Твой тезка Мурад показал мне фотографии своего шикарного дома во Фрезно – он оставил его сестрам – и сравнивал наш быт с американским. На вопрос, что побудило его приехать на родину предков, он ответил, что под впечатлением победы, одержанной СССР в войне, не сомневался, что рано или поздно Россия вернет армянские земли, подаренные ею Турции и Азербайджану. Но столкнувшись с нашей действительностью, понял, что поддался эмоциям и приехал вовсе не в ту страну, о которой мечтал с детства. По словам Мурада, у него в голове не укладывается, почему инженер-строитель Фадей и его жена-врач, ежедневно делающая несколько хирургических операций, вместе с двумя детьми ютятся в жалкой комнатушке в коммунальной квартире на окраине; как такое может быть? Он искренне возмутился, узнав, что Грант, директор крупного горно-металлургического комбината, кочует со своей русской женой и двумя сыновьями по всей Армении, даже не имея в Ереване приличной квартиры. Тебе, надеюсь, не безразлична судьба племянников. Поэтому напишу о них поподробнее.

Фадей женился в 1938 году на красивой выпускнице медицинского института, жившей в семье старшего брата, репрессированного годом раньше. Честно говоря, я была против этого брака: интуитивно чувствовала, что на плечи Фадея ляжет забота о чужой семье. Но племянник твой был непреклонен, и через год я стала бабушкой. С началом Великой Отечественной войны Фадея взяли в армию. Ему повезло: вместо фронта он попал в Иран, где занимался поставками вооружения, продовольствия, медикаментов и транспортных средств, поступавших из США по ленд-лизу. Иран – пограничная страна, и Фадею удалось несколько раз вырваться на побывку домой.

Гранта по окончании горного техникума распределили на Урал. В 1943 году его перевели в Армению и назначили директором Шамлугских рудников. Из России он привез молодую жену, родившую ему мальчика, нареченного Сергеем, т.е. тем же именем, что и мой первый внук. Сейчас у каждого из твоих племянников по два сына, причем оба младших родились в 1947 году.

Словом, я теперь четырежды бабушка, но, по правде сказать, я так в свое время намучилась с собственными детьми, что с самого начала решила не заниматься внуками. У них ведь есть матери, пусть и воспитывают своих отпрысков. Когда мои невестки впервые увидели друг друга (случилось это в 1943 году), я не стала говорить им ни о своей любви и привязанности к сыновьям, ни о том, что перенесу эту любовь на них и их детей. А вот подружимся ли мы, появится ли между нами взаимное доверие – это зависит от них самих. Не сомневаюсь, они захотят снискать их и своим поведением, и сердечностью, и добротой, и иными достоинствами. Но прежде всего им придется вооружиться терпением и кротостью, потому что в последние годы вспыльчивость, и прежде за мной водившаяся, усилилась, а вдобавок я стала подвержена резким перепадам настроения. Будьте снисходительны, сказала я, если я скажу что-то не то или не так – ну, например, излишне сухо, хоть и с добрыми намерениями – насчет вашего отношения к мужьям и детям, уменья одеваться и т.п. Не принимайте в штыки советы, которые мне случится вам иногда давать, может, они вам и пригодятся. Короче, сказала я, надеюсь, мы поладим и подружимся. И не бойтесь откровенно сказать, что вам во мне не понравится и что вас не устраивает. Увы, мои благие намерения стать образцовой свекровью повисли в воздухе, ведь с обеими невестками я почти не общалась: старшая в отсутствие Фадея, доверив ребенка няне, с утра до вечера пропадала в госпитале, а младшая сопровождала Гранта в его скитаниях по Армении.

Дорогой Мурад! Представляю твое лицо, когда ты прочтешь эти мои откровения. С одной стороны, я привела в дом чужую семью – так я возмещала тоску по брату, – а с другой, отказываюсь присматривать за внуками и при этом требую от невесток беспрекословного повиновения. Да, твоя сестра изменилась. Ты, наверное, вспоминаешь добрую, заботливую Амалию, но ее больше нет. Вернувшись из Швейцарии, прежняя Амалия перестала существовать. Не забыл ещё за океаном язык, на котором говорили вокруг нас? Укатали Сивку крутые горки. Так-то вот. Я и хотела бы быть такой же ровной и спокойной, как наш папа, да не выходит. Жизнь не сложилась из-за роковой ошибки, совершенной в молодости. Вот и расплачиваюсь. Извини за испорченное настроение. Твоя Амалия.

Получив столь странное письмо, Мурад долго пытался его осмыслить. Причины, так резко переменившие характер Амалии, показались ему неубедительными, захотелось узнать мнение младшей сестры, и он переслал письмо в Швейцарию. Ответ Ольги вконец его огорчил. Оказалось, его сокурсник Ганс Герц, прожив с Ольгой ни много ни мало четверть века, надумал развестись и перебрался к девушке на двадцать лет младше него.

Здесь, прежде чем излагать дальнейшую жизнь старшей дочери Вардана Бояджяна и ее близких, автор сделает небольшое отступление. В авторском предисловии к этой книге читателю было обещано на примере двух сестер, старшая из которых осталась на родине, а младшая оказалась за рубежом, устами их предков и через феномен парадоксального восприятия (когда наше сознание вступает в контакт с невидимыми, но реально существующими душами) разобраться в многострадальной судьбе армянского народа.

В связи с неподъёмным объёмом информации автор решительно меняет стиль повествования и переходит к сухой констатации фактов – кто конкретно из многочисленной родни как и когда поступил, куда поехал, с кем увиделся. И не более того. Такой переход объясняется ничтожно короткой во вселенских масштабах жизнью человека – независимо от того, что он собой представляет. Потеря дорогих сердцу людей – трагедия, след которой неизгладим. Человека с незапамятных времен обозначали понятием “смертный”. Поэтому автор не раскрывает отныне переживаний того или иного героя и не говорит об их страданиях, или горестях, или, наоборот, удачах и радостях, из которых и складывается всякая жизнь.

К слову сказать, автор вовсе не считает себя слишком сентиментальным, он скорее рационалист. Однако за долгие десятилетия он многому научился, в том числе бережно хранить в памяти былые радости, печали и тревоги за своих близких. Эти соображения и положены в основу дальнейшего повествования...

Итак.

После смерти Амалии летом 1951 года за оставшимся в одиночестве Аркадием ухаживала его пожилая родственница из Ахалцихе. Ко времени, когда она умерла, Грант получил наконец квартиру и взял отца к себе; Аркадий продал свои две комнаты и поделил выручку пополам между сыновьями. Скончался он в 1969 году, прожив на свете почти девяносто три года.

Его старший сын Фадей прожил и того больше и умер в 2004 году. Его второй брак длился тридцать два года – ровно столько же, сколько и первый. Первая его жена скончалась от рака груди пятидесяти восьми лет от роду в 1970-м. Но перед этим произошли события, существенно повлиявшие на последующую жизнь семейства.

В 1968 году Инюрколлегия известила Фадея и Гранта, что скончавшийся в Детройте Мурад Бояджян завещал двум своим племянникам в Армении по 1500 долларов. Дотошный читатель наверняка вспомнит восклицание, вырвавшееся у Мурада в Армавире, в прощальный вечер. Выходит, он выполнил, что обещал, – правда, пятьдесят четыре года спустя. Получив завещание, братья приобрели по автомобилю “ГАЗ-21”, чья рыночная стоимость в мгновение ока сделала обоих зажиточными людьми.

В поисках документов, подтверждающих родство с Мурадом, братья вынуждены были позвонить в Женеву своему дяде Бюзанду, и тот не преминул отправить в Инюрколлегию ряд семейных фотографий. Вдобавок, узнав, что жена Фадея тяжко больна, Бюзанд прислал полный набор препаратов для химиотерапии. К сожалению, лекарства опоздали.

К началу 1970-х железный занавес немного приподнялся. Воспользовавшись этим, Фадей усиленно принялся налаживать контакты со швейцарской родней. В мае 1972 года произошла первая встреча двух сторон. Старший сын Фадея, учёный-экономист, был на шесть месяцев командирован в Англию, куда в то время по служебным делам приехал и сын Ольги Рудольф. Родственники увидели друг друга, и дядя передал двоюродному племяннику катетеры, необходимые Фадею для операции по удалению аденомы простаты. Младший сын – математик, до повторного брака отца, жил вместе с ним.

В 1974 и в 1981 годах Фадей дважды гостил у своей двоюродной сестры Греты, Ольгиной дочери, причем во второй раз он поехал со второй женой. В 1990 году внучка второй жены поехала учиться в Швейцарию и вышла замуж; после этого поездки туда стали регулярными.

В том же 1990 году старший сын Фадея с женой гостили у Греты и Рудольфа, но этой знаменательной поездке автор посвятит последний свой рассказ.

Что касается Гранта, то у него в 1976 году в авиакатастрофе погиб старший сын, летчик, и забота о его двоих сыновьях частично легла на плечи дедушки. Грант скончался от сердечного приступа в 1990 году, а через три года умерла его жена. Не выдержав драконовских мер по арменизации делопроизводста, старшая невестка Гранта, русская, переехала с детьми в Россию. Младший сын Гранта живет на Украине, куда его распределили по окончании педагогического института.

Такова судьба сыновей Амалии и ее внуков.

МУРАД И БЮЗАНД

Читатель помнит, что, окончив политехнический институт в Цюрихе, Мурад уехал в Детройт и поступил на один из заводов Генри Форда. Профессор, читавший курс “Детали машин”, подробно рассказал студентам об автомобильных заводах “Форд Мотор Компани”, которые он только что посетил. На Мурада сильно подействовало описание знаменитых фордовских конвейеров, где каждый рабочий выполнял одну несложную операцию. Идею Форда построить производство таким образом, чтобы не зависеть от поставщиков, Мурад использовал в успешно защищенном дипломном проекте.

Новоиспеченный инженер-механик появился на одном из предприятий автомобильного магната в 1920 году. Прошел все ступени: был мастером, начальником цеха, начальником производства. Но так уж устроен человек: достигнув определенной высоты, он стремится, пока есть силы и воля, преодолеть следующую. Мурад не составлял исключения. Уловив новые тенденции, он перешел в приобретенную Фордом компанию “Линкольн мотор", где выпускались автомобили высшего класса, сохранившие марку “Lincoln”. Вскоре вернулся на прежнее место, но уже шефом проектного бюро.

Снискавшие славу своей стабильной номенклатурой, заводы Форда чрезвычайно нравились Мураду. Они сполна воплотили производственную политику автомобильного магната – годами выпускать практически одну и ту же модель, а именно “Форд-Т”. Первый “Форд-Т” стоил 850 долларов, деньги по тем временам весьма значительные. Хозяин поставил задачу снизить цену до 345 долларов и добился своего. На базе ходовой части модели стали собираться и малолитражки, и туристические мини-автобусы, и спроектированный лично Мурадом пикап... Это позволило удешевить производство, сделать автомобиль по-настоящему народным. 26 мая 1927 года был выпущен 15-миллионный “Форд” модели Т. На устроенном по этому поводу банкете магнат лично, в числе десяти других награжденных, вручил Мураду именные часы. После банкета Мурад решил обрадовать отца своими успехами и, несмотря на позднее время, уселся писать письмо. Когда приехала Амалия, отец похвастался перед ней успехами сына. Вот что прочитала Амалия:

Дорогой папа! Сегодня у меня знаменательное событие: сам Генри Форд вручил мне золотые часы с выгравированной на крышке надписью “За усердие”. Для многих моих коллег щедрость босса оказалась неожиданной – консерватор по натуре, он платил рабочим всего по пять долларов в день, приговаривая: “Не благотворительность и не заработная плата, а участие в прибыли и есть гарантия высокой производительности труда”. Это он придумал хитроумный план, чтобы рабочие покупали свой автомобиль. Они еженедельно откладывали на особый счёт у брокера деньги и, накопив требуемую сумму, получали машину. Правда, из 400 тысяч зарегистрировавшихся до финиша дошла только 131 тысяча рабочих, но, думаю, это вовсе не мало. Босс полагает, что деньги надо сперва заработать, а потом тратить. Но его консерватизм тормозил развитие рынка, и жизнь заставила его продавать автомобили в рассрочку. Это объяснимо: в последнее время нашу компанию стали обходить конкуренты, объединившиеся в могучую “Дженерал Моторс”. Они сделали ставку на ежегодную смену моделей и выиграли на этом. Боссу пришлось последовать их примеру.

Больше всех выиграл штат Мичиган. Наши конкуренты строили свои заводы, значит, создавали новые рабочие места именно в этом штате. Особенно выиграла от этого русская колония в Детройте, ставшая в последние годы наилучшей и самой обеспеченной среди русских колоний в Северной и Южной Америке. Я писал вам прежде, что в нашем доме живут три русские семьи. По их словам, сейчас в Детройте до 25 тысяч русских эмигрантов, и большинство из них работает на автомобильных заводах, в том числе и на принадлежащих нашей компании.

Что касается армянской общины, то она здесь невелика и живет, придерживаясь присущих только ей традиций (своя школа, своя церковь, свое кладбище), примерно так же, как в Швейцарии. Мне здесь рассказали забавный анекдот: “Ниагарский водопад, туристы, экскурсоводы, зеваки. Экскурсовод говорит: “Господа, это Ниагарский водопад, самый большой в мире, самый громкий в мире. Чтобы заглушить звук падающей воды, нужно выстрелить одновременно из тысячи винтовок, пятисот автоматов, из ста пушек либо из сорока танков! А теперь, господа, попросим армянскую делегацию минутку помолчать, и мы услышим наконец шум водопада!!!”

Дорогой папа! Поскольку ты, Ольга и Бюзанд в своих письмах каждый раз считаете необходимым напомнить мне, что наступило время расстаться с холостяцкой жизнью, хочу привести еще один классический анекдот на эту тему: “Отец спрашивает: “Если к тебе, сынок, придет ее папаша и скажет: “Или мы сейчас идем в загс, или в тюрьму, что ты выберешь?” Сын, недолго думая, отвечает: “Конечно, в загс!” Вот и я думал, что лучше в загс, когда был молодым и неопытным. Так бы отсидел три года - и на свободу, а теперь уже пятнадцатый год мучаюсь!”

Шутки шутками, а мне уже тридцать пятый год. Не имея на первых порах времени выбрать невесту, я пользовался здесь весьма сомнительным видом знакомства – через брачные объявления. И что любопытно. Мужчины требовали от потенциальной жены внешней привлекательности и ни слова не говорили о душевных качествах. Судя по женским объявлениям, внешние данные для мужчины не главное. Дамы видели в своих мечтах не красавца с обложки ростом метр восемьдесят и бездонными голубыми глазами, а некий собирательный образ “надежного, всё могущего”. Мужчина должен и полностью обеспечивать семью, и тряпкой не быть, и защищать семейное гнездо, и не грешить рукоприкладством да блудом, и беседой интеллектуальной уметь развлечь, и не закладывать за воротник. Короче говоря, этот собирательный образ очень напомнил мне тебя. Без всякой иронии. К сожалению, таких мужчин, как ты, – единицы.

Что касается меня, с женщинами я всё решал на интуитивном уровне: она или совпадала с моими представлениями, или нет. Главный критерий отбора – чтобы была мне приятна. Но даже если попадалась дама, “приятная во всех отношениях”, но с иным жизненным вектором, я прерывал связь. Словом, искал образ, близкий к образу нашей мамы, и не находил его. Вот почему я намерен остаться холостяком. Может быть, это тебя и огорчит, но мне не хочется получить жалкую копию вашей с мамой жизни. Копия всегда несравнима с оригиналом. Обнимаю. Мурад.

Прошло почти сорок лет. На дворе стоял 1967 год. Мурад объездил весь мир, не бывал разве что в СССР. Закончив карьеру преуспевающего бизнесмена, перебрался в Майями, где купил просторную квартиру в престижном доме на берегу океана и последние десять лет жил на свою весьма солидную пенсию, почти не общаясь с соседями.

В конце августа 1967 года, в буквальном смысле сходя с ума от одиночества, он заперся у себя и не выходил несколько дней. Когда соседи вызвали полицию и взломали дверь, Мурада нашли бездыханным. Врачи констатировали смерть от гипертонии и кардиосклероза. Кроме 3000 долларов, завещанных старшим племянникам в Армении, остальные сбережения Мурад завещал Грете и Рудольфу. Последнему, в частности, досталась и квартира в Майями.

Бюзанд пережил старшего брата на шесть лет. Из семидесяти восьми лет, отпущенных ему судьбой, он целых полвека провел в супружестве. После того как Диана оставила работу декоратора, Бюзанд купил для нее салон-студию в старой части Женевы, где большинство построек относятся к XII–XV векам, включая и знаменитый Кафедральный собор Св. Петра. По обе стороны узкой, мощенной булыжником улицы, ведущей к собору, располагались многочисленные художественные салоны вперемежку с маленькими кафе. Салон Дианы приобрел особую популярность, когда на его витрине стала выставляться искусно выполненная ею копия многократно помянутой выше картины Ивана Константиновича Айвазовского. Идея выставить ее принадлежала Людмиле Владимировне, которая задумала таким образом найти богатого покупателя из числа туристов, посещавших салон, продать оригинал и на вырученную сумму купить для сына магазин по продаже часов в центре Женевы. К сожалению, эту идею, позволявшую избежать существенных налоговых выплат, реализовали только после смерти Людмилы Владимировны, которая скончалась от сердечного приступа в августе 1934 года.

Вероятность наткнуться на богатого туриста была достаточно велика: покупая салон, Бюзанд заключил контракт с национальной туристической корпорацией “Switzerland Tourism”; в контракте имелся пункт, согласно которому туристические группы, прибывавшие в Женеву по линии этой некоммерческой организации, непременно посещали салон Дианы. Туристы покупали здесь выполненные искусной рукой художницы виды величественных гор с вечными снегами и роскошными хвойными лесами у подножий. В салоне выставлялись картины, изображавшие колоссальные ледники, грохочущие водопады, плодородные долины, орошаемые чистейшими реками, и бесчисленные озера. Картины отличались одна от другой только размерами. На одной из стен красовались запечатленные на полотне представители фауны швейцарских лесов: косули, фазаны, кабаны, зайцы.

Свои картины Диана писала с натуры, и Бюзанду пришлось торговать вместо нее в салоне. Согласившись заменять жену, когда та отсутствует, Бюзанд волей-неволей распрощался с долго вынашиваемой идеей коллекционировать старинные автомобили. Не обзаведясь детьми, он усердно ухаживал за множеством кошек, собак и даже двумя пони, обитавшими на ферме Бюзанда и Дианы в окрестностях Женевы. Через год после смерти Бюзанда Диана вышла замуж за пожилого француза, владельца квартиры на одной из всегда оживленных и заполненных массой туристов улиц Женевы, ведущей к мосту через Рону. Взвалив на его плечи уход за многочисленной живностью, сама она день-деньской проводила в салоне.

Когда старший сын Фадея приехал в 1993 году по служебным делам в Женеву, он посетил салон Дианы, познакомился с нею и ее новым мужем. Он не увидел всего того, о чем был наслышан от отца. На стенах висели натюрморты с разнообразными, причем самых причудливых форм, цветочными букетами в вазах. Перемену пристрастий и стиля Диана объяснила возрастом, не позволяющим выезжать на природу и писать с натуры, и подарила внучатому племяннику одну из картин. Что до Фадея и его новой жены, им Диана передала самые теплые приветы и тем ограничилась. Она умерла в 1995 году. Овдовевший француз продал салон и перестал общаться с Гретой и ее семьей.

ОЛЬГА И ЕЕ ДЕТИ

Ганс Гарц пeрeехал в Женеву из немецкоязычной части Швейцарии. Поскольку они с Ольгой общались еще в пору студенчества и неплохо изучили друг друга, период “притирки” характеров у них длился недолго. После свадьбы на свет появилась Грета. Красивая, здоровая, умненькая девочка. Родители радовались, глядя на нее. И решили завести второго ребенка.

Чтобы облегчить бремя ухода за младенцем, Ганс предложил Ольге перебраться на время к матери, петербургской немке лет под пятьдесят, которая прекрасно говорила по-русски и делила свое внимание между семейным гардеробом и кухней, где не без успеха руководила вечно сменявшимися кухарками. Перед началом мировой войны Шарлотта с сыном эмигрировала или, если угодно, репатриировалась из России в Швейцарию, купила домик в Цюрихе и настояла на том, чтобы сын поступил учиться в тамошний политехнический институт. Отца своего Ганс помнил смутно – мать разошлась с ним в далеком 1905-м, когда ему было всего семь лет.

Ольга сразу же согласилась на переезд: вторая беременность с очень подвижным и требовавшим постоянного внимания годовалым ребенком на руках давалась ей тяжело. Она представила, каково придется с двумя крохами, и закивала головой – поедем.

Невестку и внучку Шарлотта приняла весьма радушно. С Ольгой они говорили по-русски, так что выучить русскому языку Грету ничего не стоило. К сожалению, не удалось этого сделать со вторым внуком, Рудольфом. Во многом благодаря любви и терпению бабушки Ольгины дети росли дружными и сохранили взаимную любовь и согласие вплоть до преждевременной кончины Рудольфа, умершего от лейкемии в 1992 году. Но до этого в судьбе их семьи произошли весьма существенные события.

В 1938 году Шарлотта попала под трамвай. Оставшись одна, Ольга взвалила на свои хрупкие плечи все заботы о муже и двух выросших детях. Едва окончив гимназию, Грета заявила, что выходит замуж. Ее избранником оказался третьекурсник Цюрихского политехнического института, совмещавший учебу с работой в салоне по продаже автомобилей. Как только он обзавелся дипломом, молодые переехали в небольшой городок в сорока милях от Берна. Там Грета и родила сына и дочь. Ее муж собрал, работая по ночам в небольшом гараже, опытный образец сверхточного станка, запатентовал его и, взяв солидный банковский кредит, приступил к строительству машиностроительного завода. Дело было в разгар Второй мировой войны. Немцы потерпели сокрушительное поражение под Сталинградом. Ольга ничего не знала о сестре и племянниках: попали ли они на фронт, живы ли...

Рудольф не мог не заметить подавленного состояния матери. Он связал это не только с отсутствием вестей от Амалии, но и с частыми отлучками отца, в том числе и ночными. Ольга объясняла их деловыми поездками мужа. При этом лицо у нее становилось озабоченным, а нежности к сыну будто бы прибавлялось. Вскоре Рудольф понял, отчего на самом деле тоскует мать. Причина, разумеется, сводилась к тривиальной формуле “ищите женщину". О новой привязанности отца сын узнал довольно скоро. Его посвятил в свои тайны сам отец. Он безумно влюбился в собственную секретаршу, которая, понятно, была на двадцать лет моложе жены. Перебравшись к ней, Ганс оставил Ольгу доживать свои дни с сыном.

Когда в 1951 году Рудольф сделал предложение своей школьной подруге, та спросила, почему разошлись его родители. Он ответил: “Новая избранница отца была фантастически похожа на маму. Внешне. Так что в этом смысле отец остался верен себе. Разве что вторая его жена была чуть утонченнее, легче, что ли. Все-таки двадцать лет разницы". На следующий вопрос невесты: “Они, твой отец и эта дама, очень любили друг друга?” – Рудольф ответил: “Не знаю. Во всяком случае, они очень счастливы”. Невеста продолжала допытываться: “Ты в конце концов понял отца?" “Не могу ответить, – пожал плечами Рудольф. – Я не знаю обстоятельств дела. В 43-м я ужасно жалел, что все так получилось. Тут было не до психологии. Мало того, что рухнула семья, резко ухудшились и наше материальное и социальное положение”.

Отец Рудольфа жил со второй женой до самой смерти в 1969 году – на шесть лет дольше, чем с первой. Ольга скончалась в 1965 году, имея четырех внуков. У Рудольфа, как и у Греты, родились мальчик и девочка. Когда в 1972 году он встретился в Англии со старшим сыном Фадея, то продемонстрировал двоюродному племяннику фотографии своих детей. Попутно рассказал, что тоже развелся с женой, оставил ей дом в Цюрихе и переехал в Берн, где инкрустирует эмалью крышки карманных часов. Иллюстрируя свои слова, Рудольф открыл багажник автомобиля, доверху забитый картонными коробками с необработанными часовыми корпусами.

Когда в июне 1990 года старший сын Фадея десять дней гостил с женой у Рудольфа в Берне, им была продемонстрирована обширная коллекция старинных карманных часов, корпуса которых украшала эмалевая роспись. Приглашение приехать ереванская чета получила после того, как в составе туристической группы в сентябре 1989 года Грета и Рудольф в первый и последний раз посетили Армению и поближе познакомились со своей многочисленной родней.

Что касается десятидневного пребывания в доме Греты и такого же – у Рудольфа и знакомства с их семьями, то эти двадцать изумительных дней навеяли на гостей очень грустные мысли. Они поняли, что благие намерения Вардана оправдались лишь частично: после того как дух Натальи покинул его, наследников его рода стал преследовать какой-то злой рок. Он оставил холостяком Мурада, сделал бездетным Бюзанда, поразил раком самого Вардана, его дочь, и внука, и жену другого внука и, наконец, вверг в гибельную авиакатастрофу правнука.

Небезынтересно познакомиться с впечатлениями, произведенными на сына Фадея трехнедельным общением с родственниками, которые выросли в совершенно иных, отличных от “совковых” условиях. Небезынтересно также сравнить эти впечатления с ереванскими впечатлениями Греты и Рудольфа.

Грета встретила сына своего двоюродного брата в аэропорту Цюриха. До городка, в котором она жила и где находился их с мужем семейный завод (позднее муж передал бразды правления своему сыну), они добирались поездом. Всю дорогу Грета расспрашивала об обстановке в Армении; они с братом никак не могли забыть митинговых страстей, охвативших Ереван, и тепло вспоминали свое там пребывание. Она пыталась узнать, каково содержимое больших коробок, которые гости вынесли из салона самолета в качестве ручной клади. Ее любопытство было удовлетворено за вечерним ужином, когда за гостями приехал Рудольф. Оказалось, что брат с сестрой предварительно договорились – первую половину своего пребывания в Швейцарии гости проведут у Рудольфа в Берне, а вторую – у Греты.

После ужина гостеприимным хозяевам были преподнесены: по сувенирному русскому самовару с трехлитровым фарфоровым чайником, также расписанным русским орнаментом, и по картине известной армянской художницы. Гость вручил им почетные грамоты, предназначенные участникам акции по оказанию помощи жертвам Спитакского землетрясения. А идея наградить Грету и Рудольфа почетными грамотами возникла у гостя не случайно – он боялся неприятностей, которые могли случиться на таможне в аэропорту “Шереметьево”.

За десять дней Рудольф свозил гостей в Цюрих и Женеву, где в ресторане “Севан” они отметили день рождения Фадеева сына, показал им музей часов, где когда-то работала Людмила Владимировна, но почему-то, сославшись на нехватку времени, не захотел познакомить их с Дианой. Гости побывали в старинном замке, в котором проходила выставка картин известного швейцарского художника, съездили на сыроварню, где с закрытых трибун наблюдали за процессом изготовления знаменитых швейцарских сыров, отведали в ресторане блюдо с плавленым сыром, подогреваемым горящими свечами. Рудольф познакомил гостей с дочерью и сыном, их троюродными братом и сестрой: те давно жили своими семьями и у каждого было по двое детей. Дети Рудольфа с интересом рассматривали родичей из СССР, но особого тепла не выказали, что их отец объяснил нехваткой времени для более тесного общения.

Дни, проведенные у Греты, отличались еще бо'льшим разнообразием. Гостей поразили размеры и убранство ее трехэтажного дома, где первый этаж занимали 25-метровый бассейн и тренажерный зал. Бортики бассейна были обставлены деревянными кадками, в которых росли тропические деревья. На первом этаже располагалось также атомоубежище с полками, битком набитыми многочисленными сортами столовых вин. Второй этаж был вровень с ухоженной лужайкой, куда можно было попасть как из столовой, так и из кухни. Здесь располагалась просторная гостиная, стены которой были увешаны дорогими картинами, и, что самое примечательное, армянскими коврами, в свое время предусмотрительно вывезенными Варданом из Турции, а потом и из России. На третьем этаже имелось несколько спален, одну из которых предоставили гостям. “Здесь однажды ночевал и твой отец, Фадей”, – с улыбкой предупредила племянника Грета.

Между этажами циркулировал лифт, в кабине которого рядом с висящим на стенке телефонным аппаратом имелся список номеров внутренней телефонной сети; по одному из номеров можно было позвонить и в собачью конуру. Как объяснили гостеприимные хозяева, таким образом они в случае необходимости вызывают садовника.

В первое же утро Грета с мужем свезли гостей на свой завод, поразивший их четкой организацией труда и обширными кооперативными связями. В списке заказчиков имелись адреса нескольких российских машиностроительных заводов. В ближайшее воскресенье Грета повезла ереванских гостей на летнюю дачу, расположенную на берегу живописного озера, где жил с семьей ее сын. Невестка Греты собиралась рожать третьего ребенка. Она подтвердила слова свекрови: да-да, мой муж страшно занят, ему не до гостей. Позднее это весьма наглядно подтвердил и он сам: к армянским родственникам хозяин не проявил ни малейшего интереса и не скрывал своего недовольства от впустую потраченного на знакомство с ними драгоценного времени. Чтобы скрасить впечатление, его жена с гордостью сообщила, что их дом – самый большой в этом городе.

Затем гостей повезли на знаменитый горнолыжный курорт, где по соседству с дачей Греты стояли дачи Шарля Азнавура и болгарского царя в изгнании. На другой день гостям показали диковинное зрелище: в закрытом помещении в условиях тропической влажности они понаблюдали за процессом превращения куколок в красивых бабочек. Они посетили также выставку полотен Маттиса, съездили к построенному в горах искусственному водохранилищу, в котором с мая по ноябрь удерживались талые воды с ближайших ледников, чтобы в оставшиеся месяцы те приводили в движение турбины двух электростанций, вырабатывая дешевую электроэнергию. Гости побывали во вращающемся ресторане высоко в горах – том самом, который они видели в одном из фильмов о Джеймсе Бонде. Особый день Грета уделила покупкам подарков для своих гостей и многочисленных ереванских родственников.

Прощальный обед, устроенный Гретой в фешенебельном ресторане накануне возвращения гостей на родину, автор считает венцом ее гостеприимства и щедрости. За столом, кроме гостей и Греты с мужем, присутствовала их дочь с ее бой-френдом. Грета сообщила, что они с мужем окажут финансовую помощь сыну своих гостей, который хочет учиться в США, но при одном условии: по окончании учебы он непременно должен вернуться в Армению. Ну а в заключение, огорошив ереванцев, да и швейцарцев тоже, Грета вдруг извинилась и заявила, что по воскресеньям они с подругами играют в покер, а потому она вынуждена покинуть дорогих гостей...

Новая встреча Греты с уже хорошо знакомым родственником состоялась в феврале 1993 года, когда тот снова посетил Женеву, на сей раз по служебным делам. Побывав по просьбе отца в салоне Дианы и познакомившись с ее новым мужем, он позвонил Грете и выразил желание посетить могилу Рудольфа, скончавшегося за год до этого. Грета пригласила его к себе и пообещала оплатить дорожные расходы. За вечерним чаем, выслушав страшные рассказы о первой голодной, холодной и темной зиме, переживаемой Арменией, она осудила массовый исход населения из страны. “Я горжусь нашим правительством, – заявила она. – Всячески препятствуя иммиграции, оно совершенно право”. Похоже, она испугалась наплыва многочисленной ереванской родни.

Осенью того же года двоюродный племянник заранее предупредил Грету о своем очередном приезде в Женеву. Она сослалась на безумную занятость и от встречи уклонилась. Знала Грета и обо всех его последующих приездах, но палец о палец не ударила, чтобы снова встретиться. Он ежегодно посещал Женеву по служебным делам, однако, в свою очередь, не предпринимал шагов, чтобы увидеться с единственной из оставшихся в живых внучкой Вардана Бояджяна.

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

Теплый сентябрьский вечер 1989 года. У входа в одно из популярных ереванских кооперативных кафе, что недавно открылось на Киевской улице, собралось человек тридцать ереванских потомков Вардана и Натальи. Среди собравшихся – Фадей со второй женой и ее внучкой, специально прилетевшей из Москвы, два его сына с семьями и кумовьями, Грант с женой и семьей погибшего в авиакатастрофе старшего сына (младший не смог прилететь из Львова). Родственники собрались вместе по приглашению Греты и Рудольфа, неделю тому назад приехавших из Швейцарии в составе туристической группы и почему-то решивших на четыре дня раньше срока отделиться от группы и улететь в Москву в сопровождении внучки Фадеевой жены. Накануне отлета швейцарские гости устроили прощальный вечер и пригласили всех родственников, с которыми познакомились и общались в течение своего недельного пребывания в Армении.

Примечательно, что среди ничего не подозревавших родственников находились в этот вечер и духи Натальи и Вардана. Если помните, дух Натальи перестал общаться с Варданом после того злополучного дня, когда в Армавире он и его трое младших детей простились с Амалией и ее семьей. Когда сто лет назад Наталья вышла замуж за Вардана, она собиралась рука об руку идти с ним по жизни, вместе переживать и радости, и горести, вместе воспитывать не только детей, но и внуков. Однако судьба распорядилась иначе. Четверо внуков никогда ее не видели. Все эти годы дух Натальи неустанно наблюдал за жизненными перипетиями четверых ее детей. Сыновья, к несчастью, наследниками так и не обзавелись. Что касается дочерей, Наталья вместе с ними переживала радостные дни и вместе переносила их неудачи. Наконец, ее дух дождался того эпохального момента, когда родившиеся и выросшие за рубежом дети Ольги встретились с престарелыми детьми Амалии. Бог услышал молитвы Натальи именно тогда, когда совпали по времени начавшиеся в СССР перестроечные процессы, всколыхнувшее армянство карабахское движение и катастрофическое Спитакское землетрясение. Они приковали к Армении внимание не только всего человечества, но и швейцарских внуков Натальи, и, устав путешествовать по разным странам и континентам, они вспомнили наконец о существовании родины предков.

Когда дух Натальи покинул насиженные места в созвездии Большой Медведицы и переместился в Ереван, она простила мужа и решила воссоединиться с его духом. По пути в Армению выяснилось, что после смерти Вардана его дух, так же, как и ее, наблюдал за потомками, был в курсе всех происходивших с ними событий и, естественно, не мог пропустить столь знаменательную встречу. Так что же увидели встретившиеся в Ереване духи супругов?

Был воскресный день. В аэропорту “Звартноц” Грету и Рудольфа встречали их двоюродные братья Фадей и Грант. Не успели гости разместиться в двухместном номере интуристовской гостиницы “Армения”, как в дверь постучали. На пороге стоял старший сын Фадея, с которым Рудольф встречался в Англии еще в 1972 году. Он предупредил гостей, что только что возвратился с дачи и через два часа улетает в командировку, которая продлится до пятницы. Пробежав глазами программу их туристической группы, племянник остался доволен: за пять дней его отсутствия гости успеют увидеть едва ли не все достопримечательности, которые армянское отделение “Интуриста” традиционно включает в свои маршруты. Узнав, что гости хотели бы также побывать в зоне бедствия, племянник тут же договорился по телефону со своим кумом, чтобы тот свез их в Спитак. У кума, во-первых, была “Волга”, а во-вторых, он говорил по-французски.

Снова встретившись с дядей и тетей в субботнее утро, племянник устроил им автомобильную экскурсию по городу, а попутно выяснил, что, пока его не было, гости первым делом побывали на кладбище и возложили цветы на могилы Амалии, Аркадия и их старшей невестки, первой жены Фадея. Они перезнакомились также со всей ереванской родней. Каждый день вернувшихся с очередной экскурсии швейцарских родственников, а заодно и прочих членов туристической группы – в основном французских армян – забирали родственники ереванские. Первым Грету с Рудольфом пригласил к себе Фадей и познакомил с упомянутой выше восемнадцатилетней москвичкой. Позже выяснились любопытные детали. Поскольку девушка знала французский язык, она, как все думали, прилетела в Ереван, чтобы облегчить гостям общение с родней. Может, оно и так, но юная особа преследовала далеко идущие цели. Впрочем, об этом чуть ниже. Следующие вечера гости провели в семьях Гранта, его старшего сына и младшего сына Фадея. Повсюду их в качестве добровольной переводчицы сопровождала внучка Фадея. По ходу дела она-то и предложила гостям покинуть Ереван раньше времени, а взамен провести несколько дней в Москве.

В субботу после экскурсии и посещения вернисажа, как в Ереване называют художественную толкучку, где авторы продают свои живописные полотна и разного рода поделки, гости побывали наконец и у старшего сына Фадея. Узнав об их намерении слетать в Москву, племянник не только получил у руководства армянского отделения “Интуриста” разрешение (разумеется, с условием, что Грета и Рудольф позднее непременно присоединятся к своей группе), но и купил им авиабилеты до Москвы. О том, чтобы взять за них деньги, он и слушать не захотел. В понедельник утром, когда гостей провожали в аэропорту, Грета и Рудольф пригласили племянника с женой в июне следующего года посетить Швейцарию.

Приглашение пришло в конце октября. К нему было приложено письмо. Поскольку мнение швейцарцев о нашей тогдашней действительности представляет определенный интерес, автор решил воспроизвести письмо полностью:

Дорогие наши родные! Мы все еще находимся под впечатлением незабываемых дней, проведенных в Армении. То, что мы увидели своими глазами, не идет ни в какое сравнение с той информацией о вашей стране, которой мы располагали перед приездом. Ее трудно даже назвать ошибочной, настолько далека она от действительности. Мы познакомились с вашими семьями, которые отличаются друг от друга количественно, но поразительно похожи своим гостеприимством, искренним желанием быть максимально полезными гостям. За эти дни мы отведали множество разнообразных армянских блюд, почувствовали неповторимый вкус армянских фруктов, побывали в дивных уголках Армении, не уступающих по красоте нашей Швейцарии – говорим это, ничуть не лукавя.

Особое впечатление произвели на нас наши племянники и их дети. Какие у вас образованные, начитанные и культурные сыновья. Мы общались с ними и на английском, и на французском, и на русском языках. А какую гордость испытывали мы за свой древний народ, за его культурное наследие! Вы, нам кажется, и сами не отдаете себе отчета, в какой прекрасной стране вы живете.

Перед нашими глазами до сих пор стоит зона бедствия с устремленными ввысь башнями строительных кранов. Мы увидели бригады строителей, прибывших на помощь многострадальной Армении со всех концов вашей огромной страны. На Севане нам рассказали о 48-километровом тоннеле, построенном за считанные годы, тогда как Англия и Франция вот уже сто лет никак не могут договориться о строительстве примерно такого же по длине сооружения.

А какие у вас музеи! Они поражают своим богатством и древностью экспонатов. И ведь это далеко не всё. Сколько еще этнографических шедевров хранится у армян, разбросанных по всему миру. В одном только нашем доме имеется три старинных карабахских ковра.

Жаль, что нам не удалось побывать в ереванском Театре оперы и балета. Зато мы были свидетелями стотысячного митинга на площади перед этим театром. Нам переводили выступления ораторов. Они говорили примерно о том же, о чем заходил разговор в каждой семье, где мы успели побывать. Нам до сих пор не понятно – о чем думает руководство СССР? Ведь во всем цивилизованном мире, если в семье возникают разногласия и кто-то из ее членов собирается жить отдельно, ему не чинят никаких препятствий, напротив, отдают положенную долю совместно нажитого имущества. В случае отказа суд всегда встает на сторону уходящего. Аналогии напрашиваются сами собой – с той лишь разницей, что карабахцы не наживали свое имущество совместно с азербайджанцами, нет, Азербайджану его подарили большевики. В этом мы убедились, увидев в вашем семейном альбоме фотографии фундаментального дома и летней дачи в Шуши, принадлежавших вашей родне по материнской линии. Нас поразило, что фотографии были сделаны за несколько месяцев до пожара, устроенного в 1920 году кавказскими турками. Вам еще повезло. У других не осталось и фотографий.

Несколько слов о Москве. После залитого солнцем Еревана столица великой страны встретила нас холодным осенним дождем. Наряду с великолепными музеями, лучшим в мире балетом и читающими в метро пассажирами, мы увидели длиннющие очереди в магазинах (их, увы, мы видели и в Ереване), валяющихся в подворотнях пьяных мужиков, просящих милостыню беспризорников. Что нас поразило больше всего – на центральных улицах мы то и дело слышали армянскую речь. Нам сказали, что в течение суток из Еревана в Москву прилетает более тысячи армян (авиарейсы из Еревана в Москву совершаются ежечасно).

И в заключение. Возвратившись домой, мы рассказали всем, кто проявил хоть какой-то интерес, о чудесных днях, проведенных в Армении, передали родственникам ваши подарки и попытались отдать частичку тепла и нежности, почерпнутых нами на родине. Еще раз огромное спасибо за всё. С нетерпением ждем вас у себя. Обнимаем. Грета и Рудольф.

Читатель уже знает, как великолепно в течение трех недель принимали своих родственников из Еревана Грета и Рудольф. Правда, особой теплоты со стороны их детей гости не почувствовали. Успевшая перебраться из Москвы в Швейцарию внучка Фадея тоже засвидетельствовала: когда в марте 1990 года она перевела свои дела из Московского педагогического института в Женевский университет, никто из швейцарской родни, мягко говоря, восторга не выказывал. Ей недвусмысленно дали понять, что платить за ее учебу никто не собирается и она должна рассчитывать только на себя. Поместив объявление в газету, она устроилась работать в замок, где жили старая баронесса с сыном, через несколько лет вышла замуж за сына-барона и родила ему троих детей. Очевидно, Грета не случайно выставила своему двоюродному племяннику условие: она окажет его сыну финансовую помощь, если только, завершив образование в США, он возвратится в Армению. Ей не понравилась история с переездом в Швейцарию внучки Фадея.

Могла ли она предположить, что через три года из ставшей уже независимой Армении люди будут уезжать тысячами, меняя квартиры на авиабилеты в один конец. Она не хотела верить словам племянника, который в феврале 1993 года рассказал ей, что самолет ИЛ-86, на котором он добирался до Парижа, напоминал битком набитый автобус: кроме 350 пассажиров, занимавших своих кресла, еще человек сто стояли в проходах. Не будь это их последняя встреча, племянник рассказал бы ей, как дорвавшиеся до власти дилетанты с энергией голодных стервятников в клочья разнесли цветущую страну. Страну, в которой министрами могут стать люди, предлагающие “угостить кофе пришедшему из Америки факсу”, а их дети устраивают разборки со стрельбой в кафе и на улицах.

В начале своего повествования автор посредством документальных свидетельств показал, что представлял собой геноцид армян, устроенный Турцией в 1893–1896 годах. Он остался безнаказанным и стал первой ласточкой в цепи последующих геноцидов. Основываясь на известных исторических фактах, автор попытался найти взаимосвязь между историей народа и судьбами своих героев. Среди покинувших родину оказался и один из его сыновей; в пору голодного и холодного лихолетья он помогал выжить оставшимся в Армении родственникам.

Большинство эмигрантов новой волны все это время по мере своих сил и возможностей делают то же самое. Поток валютных вливаний, из разных стран устремившийся в Армению, столь полноводен, что за последние два года заставил похудеть непотопляемый доллар на целых тридцать процентов.

Здесь автор ставит заключительную точку в своем повествовании об эмиграции, извечно делающей горькую судьбу армянского народа еще горше. Его трагедия – автор глубоко в этом убежден – заключается не в том, что волею судеб за пределами родины оказались две трети армян. Читатель имел возможность убедиться, что в большинстве своем они устраиваются на новых местах весьма неплохо. Беда в том, что во втором или третьем поколении они напрочь утрачивают свои корни. Между тем в парламенте Республики Армения на слушаниях о двойном гражданстве вместо того, чтобы подумать, как поскорее вернуть на родину уехавших не по своей воле граждан, иные депутаты с умным видом предлагают лишить эмигрантов новой волны армянского гражданства...

Поистине неисповедимы пути Господни!

Дополнительная информация:

Источник: Саркис Кантарджян. "Разные судьбы. Хроника жизни одной семьи." Издательство "Тигран Мец", Ереван, 2006г.
Предоставлено: Саркис Кантарджян

Публикуется с разрешения автора. © Саркис Кантарджян

См. также:
Design & Content © Anna & Karen Vrtanesyan, unless otherwise stated.  Legal Notice